Сироткин злился, что фрицы осквернили хорошее русское имя. Ему не составляло труда снять крикунов двумя-тремя выстрелами, но он не хотел выдавать себя, подстерегая снайпера. За полтора года войны он постиг много простых истин и набрался ума: пуще глаза надо беречь оружие и саперную лопатку; есть толк от стальной каски, противогазная сумка не лишняя вещь, в ней можно таскать запас гранат, патроны и ржаные сухари. Но самое главное, что открылось ему в последние дни боев под Сталинградом, — это то, что фашистские солдаты стали другими, помельчали. Потеряли былую спесь. Стали бояться русских солдат, обвешивали окопы консервными банками, норовили сдаться в плен. Как осколки в земле, в его памяти держались все бои от самого первого на границе до последнего. Он не мог себя упрекнуть, что хоть раз смалодушничал или струсил. Война для него стала работой, и он старался выполнять ее так же хорошо, как косил в колхозе или пахал на тракторе.
Выбитые глазницы в соседних домах зияли чернотой. Город утонул в сером предрассветном тумане. Начинался новый зимний день Сталинграда. Пока двигался, Сироткин согрелся, а сейчас замерз. Он тогда все приглядывался к улицам, стараясь запомнить их на всю жизнь. Будто чувствовал, что когда-то потом, много лет спустя, это все придется вспомнить.
В бруствер окопа ударила пуля, отсекая примерзшую землю. «Снайпер за мной охотится!» — подумал Иван, загораясь бывалым охотничьим азартом. Все, что происходило ночью: наступавшие фашисты, танки — сразу отошло на второй план. Для него существовал теперь только снайпер. Подползая к оставленной винтовке, заметил валявшуюся каску. Надел ее на ствол и приподнял. Вражеская пуля чиркнула по стали. «Ловко бьет!»
Долго лежал Сироткин, всматриваясь в серое снежное пространство, сожженные остовы машин, завалы кирпича, разбитые дома, просвечивающие глазницы выбитых окон.
Фашистский снайпер не выдавал себя. Раздался второй сильный взрыв, и в небо полыхнул черный дым, осыпая сажей грязный снег.
«Похоже, еще один танк подорвался на мине!» — Сироткин не мог скрыть радости, довольный работой саперов. В течение долгого месяца для него и всех автоматчиков взвода не выпадало легких дней. Фашисты старались прорваться к Волге и придумывали разные хитрости. Сироткин решил пугнуть фашистов — пусть думают, что в окопе он не один. Вскинул автомат и выпустил короткую очередь. Прополз несколько поворотов и снова открыл огонь. Показалось, что кто-то торопится к нему. Он оглянулся и заметил перебегающего солдата. Фашистский снайпер выстрелил, и, вскрикнув от боли, в окоп свалился боец.
— Прозевал! — громко ругал себя Сироткин, подползая к упавшему. Узнал Жернакова. — Ты зачем полез?
— Тебя хотел поддержать. Снайпера-то кокнул?
— Не вышло… Без помощника не выманить.
— Я перчатку высуну, а ты зыркай. Должен клюнуть! — хрипло говорил Жернаков.
Перчатка, насаженная на палку, взметнулась над окопом.
Раздался выстрел. Сироткин заметил блеснувшее стекло прицела. Снайпер лежал рядом с разбитой полевой кухней. Мушка легла точно в прорезь прицела, и он нажал спусковой крючок. Фашистский снайпер дернулся и застыл.
— Вот и порядок, — повеселев, сказал Сироткин. — Клюнул на твоего живца!
— Жадность всегда плохо кончается, — прошептал боец. — Рад, что тебя выручил. Помогать друг дружке завсегда надо! — Чувствовалось, что Жернаков говорит ив последних сил. В груди у него что-то булькало и сипело.
Край серого неба озарился красным заревом. Отблеск упал на снег, словно поджигая его. На разрушенный город обрушился тяжелый гул многих сотен орудий, и земля задрожала от рвущихся тяжелых снарядов и ракет. Сироткин слышал каждый взрыв, удивляясь, откуда взялось в его разбитом полку и дивизии столько силы. Не было никакого сомнения, что началось наступление, и он радостно вслушивался во все нарастающий грохот орудий.
— Жернаков, ты слышишь? — Сироткин попытался поднять товарища и вдруг почувствовал, что тот как-то подозрительно тяжелеет в его руках. — Слышишь, как гукает? Не иначе, наши начали наступать. Вот и дождались праздника… День запомни сегодняшний — девятнадцатое. — Он закричал, наклонившись над умирающим, стараясь, чтобы тот обязательно услышал его: — Девятнадцатое… ноября! Запомни!..
В конце января лютые зимние морозы ослабли и повалил густой снег. Сталинград стоял мужественно. Изуродованные танки, бронетранспортеры и трупы немецких солдат и офицеров громоздились на сожженных улицах.
Войска 62-й армии генерала Чуйкова наступали. Неизвестно, откуда взялись силы у обмороженных, измученных непрерывными боями солдат и матросов, но они отжимали фашистов от Волги, выбивали из насиженных окопов, блиндажей, разбитых домов и глубоких подвалов.
Взвод автоматчиков младшего лейтенанта Петухова вел бой на Карусельной улице за дом 28. Усатый автоматчик дядя Ваня все время рвался вперед, словно только от его усилий зависело освобождение города.
