Они все почему-то обращались с ним так, как обращаются с малыми детьми. Это обидело его. Ладно медсестра — женщина. А то еще и врач. Он уже хотел было возмутиться, но кто-то его ужалил. Голову и руки крепко держали. На миг он испугался, что его бросили одного — голоса мужчины и знакомой женщины долетали откуда-то издалека… Но через минуту летчик услышал хирурга:
— Сейчас отрежем и пришьем!
Голос врача успокоил. Он порывался сказать, что ничего не боится, пусть смелее оперирует. Ему необходимо видеть, потому что он летчик и без истребителя жизни у него нет и не будет. Ради этого он готов перенести все страдания. Сознание затуманилось, и показалось, что он проваливается в глубокую пропасть.
А в это время врач приступил к сложнейшей, ювелирной операции: вырезал кусочки кожи на груди летчика и пересаживал на лицо. И время от времени бормотал себе под нос:
— Сейчас отрежем и пришьем!
Он работал, как портной, которому необходимо заштуковать старый перелицованный костюм. Наконец-то он смог распрямить спину. Трудная операция длилась четыре часа. Усталым движением стащил с лица маску и положил руку на грудь летчика.
— Молодец!
— Сколько я его ни перебинтовывала, никогда не кричал, — сказала сестра.
— Как вы думаете, — задумчиво спросил профессор, — что он хочет? — И сам себе ответил: — Летать.
— А он сможет летать? — заинтересованно спросила сестра.
— Сомневаюсь… Семьдесят пять процентов ожога. Меня до сих пор беспокоят его глаза. Мы с вами сделали все, что в наших силах, и даже больше. Теперь дело за окулистом. Вы сколько раз давали ему кровь? — спросил хирург у сестры.
— Три.
— А сколько переливаний крови?
— Шестнадцать.
Луговой не слышал этого разговора. Его на каталке перевезли в палату, дали кислород. На край койки присела хирургическая сестра, напряженно смотря на белые бинты, плотно закрывающие лицо и голову.
— Маришка, Маришка! — тихо шептал в бреду летчик. — Где ты, Маришка!
— Я здесь, с тобой! — Сестра влажным бинтом вытирала спекшиеся губы, заботливо поила из носика маленького чайника.
Шло время. Молодой организм брал свое — Луговой поправлялся. Каждый новый день приносил какие-то, пусть маленькие, но радости. Однажды сняли гипс — и он впервые за все время лечения почувствовал левую руку. Тихонько шевелил пальцами, которые теперь по его желанию могли сжиматься в кулак, легонько барабанить по одеялу.
— Мария Ивановна, вы все знаете. Скажите, я буду летать? — голос его дрогнул.
— Профессор верит! — убежденно сказала сестра.
Скоро в жизни Лугового произошла еще одна радость. С лица сняли бинты и кожу стали смазывать рыбьим жиром и мазью Вишневского. Но глаза по-прежнему закрывала тугая повязка.
В палате рядом с Николаем лежали два офицера — артиллерист и танкист. Танкиста доставили с тяжелыми ожогами, и он день и ночь стонал, то и дело подавал боевые команды. Артиллерист был ранен в голову, в сознание не приходил. Луговой не видел своих соседей по палате, но по их словам, которые они шептали в бреду, старался представить их боевой путь и их самих.
— Крепись, сынок! — сказала однажды Мария Ивановна.
— А что будет?
Николай не знал, что милая и добрая медицинская сестра со слезами простилась с ним и готовила его в дальнюю дорогу, к переезду в новый госпиталь. Старательно укутала его одеялами, чтобы не замерз. После душных палат, пропитанных запахами лекарств, он первый раз вдохнул морозный воздух.
И снова стук колес…
— Мария Ивановна, куда меня везут?
— Нет здесь Марии Ивановны, — пробасил пожилой солдат-санитар. — Зовут меня Василием Евграфовичем.
Санитар относился к тяжелораненым заботливо, но Николаю долго не хватало нежных, ласковых рук Марии Ивановны.
Новый госпиталь оказался на Волге, на окраине города. Седой, сухонький старичок врач-окулист долго осматривал обгоревшего летчика, высвечивая солнечным зайчиком потемневшие зрачки.
Луговой не знал, сколько времени он уже находился в госпиталях, а последние три месяца для него пролетели, как одна бесконечно долгая темная ночь. Он жил это время то страхом, то надеждой. Чем больше тянулось ожидание, тем чаще он терял веру.
И вот наступил самый радостный день в его жизни — в темной комнате осторожно сняли повязку.
— Доктор, я вижу! — ошалело закричал он, заметив мерцающий светлячок лампочки. — Я вижу вас!
Сухонькая рука легла на плечо, и, волнуясь вместе со своим пациентом, доктор сказал:
— Самое главное — взять себя в руки и не волноваться!
— Приказ выполню! — с трудом сдерживая радость, сказал летчик. — А какое сегодня число?
— Тридцать первое! — певуче сказала санитарка. — Фашистов бьют в Сталинграде. Я тебя сейчас вывезу в коридор… Послушай радио. Передают, сколько разных трофеев захватили…
— А год какой?
— Сорок третий, сынок. Вот горюшко-то, совсем человек запамятовал, — шептала санитарка.
Раненые, по рассказам медицинских сестер, знали о слепом летчике, но видели его впервые. Они участливо подходили. Заботливо поправляли одеяло, слегка пожимали его худые руки.
