— Сам знаешь, у нас тут никакого общества, ни балов, ни театра самого захудалого. Вокруг только твои опричники да купчишки. А девочке пора замуж, между прочим.
В углу сдавленно хрюкнул Киж, но на него никто не обратил внимания. Таня прикрыла рот ладонью, скрывая улыбку, а Бобров поднял взгляд к потолку.
— Бабушка! — Ксения вспыхнула.
— Вот именно! Он тебе предлагал руку и сердце?
Рыжая залилась краской.
— Предлагал?
— Он не может, — тихо пискнула она. — Ему ещё год сидеть в плену у дяди Кости.
— Ну это мы решим, — махнула рукой княгиня, — невелика проблема. Костя не будет противиться твоему счастью.
— А я, может, не хочу за него, — Ксюшка поджала губы.
— Не хочешь? — княгиня хмыкнула. — Костенька, ты этого испанца расстрелять, наверное, должен?
Какая бы Ксюшка ни была решительная барышня, но тягаться с Марьей Алексевной ей было рановато.
— Бабушка! Ты сама говорила, сразу замуж нельзя соглашаться. Надо присмотреться, подумать. Чтобы не было мучительно обидно за напрасно потраченные лучшие годы.
— А ты не присмотрелась?
— Ну, присмотрелась, — Ксюшка надулась, как хомяк. — Он хороший, добрый. И поговорить есть о чём, не то что другие.
— Другие — это кто? — вмешался я.
— А-а-а, — девушка махнула рукой, — эти все.
Княгиня согласно кивнула и вздохнула. Я не успел открыть рот, как Таня выразительно посмотрела на меня. Кажется, кое-кто устраивал для любимой «внучки» смотрины потенциальных женихов. Нет, в эти дела лезть точно не стоит, и знать не хочу, где и когда это происходило. У меня и других дел хватает, чтобы не соваться в женские тайны.
— Костенька, — обернулась ко мне Марья Алексевна, — может быть, ты разрешишь этому молодому человеку приезжать сюда? Чтобы Ксюшенька могла присмотреться к нему ещё раз и обдумать. А я прослежу, чтобы всё было как положено. Можно бал устроить, кстати.
— Значит, так, — я встал и прошёлся по кабинету. — Твой испанец…
— Он не мой, — буркнула рыжая.
— Отлично. Значит, мой пленный испанец не будет видеться с тобой в ближайший год.
— Дядя Костя! Это жестоко!
— Костенька, так нельзя!
— Во-первых, — продолжил я, игнорируя возмущённые взгляды, — он сидит в плену, на минуточку. И потакать ему в скрашивании досуга я не собираюсь. Во-вторых, за это время вы, Марья Алексевна, наведёте справки о его семье. У вас наверняка найдутся связи в Испании.
Княгиня на секунду задумалась.
— Найдутся. Завтра же отправлю письма кой-кому в Петербурге.
— В-третьих, это будет проверка для вас обоих.
Марья Алексевна, по началу собиравшаяся возразить мне, согласно кивнула.
— Да, Ксюшенька, так будет правильно. Если у него к тебе чувства, то год он потерпит. Да и ты тоже поймёшь, нужен ли тебе этот испанец. К тому же вы сможете писать друг другу романтические письма. Ты ведь не будешь против переписки, Костенька? Ах, у меня до сих пор хранятся письма одного чудесного юноши! Как он писал, как писал! Я тебе завтра покажу, Ксюшенька.
— И в-четвёртых, разрешение на брак я дам только вместе с твоим отцом. У тебя как раз будет время, чтобы всё ему объяснить и получить его благословение.
Рыжая не нашла, что возразить, и вынуждена была согласиться.
Утром я никуда не торопился. Спокойно позавтракал и занялся отправкой Кижа телепортом в Московский особняк. Проверил рисунок связок и зарядил до упора Знаки.
— Не волнуйтесь, Константин Платонович, всё сделаю как надо.
— Я не беспокоюсь. Вот, держи, это накопители, — я вручил мертвецу пять хрустальных призм. — Как окажешься на месте, сразу заряди телепорт для обратного прыжка. Как активировать, помнишь?
— Да, Константин Платонович, ничего сложного.
Киж вытащил из наплечной кобуры стилет со встроенным small wand’ом и изобразил в воздухе нужную связку.
— Хорошо. Ещё вот это, — я отдал ему маленький бутылёк с каплями Бестужева и бумажку с адресом. — Отдашь Баширову и заберёшь у него отчёт.
— Запомнил, сделаю.
— Становись в центр. — Я активировал телепорт, и над Знаками затеплилось голубоватое сияние. — Ни пуха ни пера, Дима!
— К чё…
Киж растаял в воздухе, прервавшись на полуслове.
Поставив телепорт заряжаться, я вернулся в особняк. Но долго там задерживаться не стал и поехал в город. Надо было побеседовать с одним синьором и объявить ему своё решение.
Для разговора с испанцем Камбов любезно предоставил мне свой кабинет. Но его самого я отпустил: дело, можно сказать, семейное, а опричник всегда отличался щепетильностью в таких вопросах. Может, беседа пойдёт так, что мне придётся в воспитательных целях надавать оплеух этому «почти родственнику», и лучше делать это без свидетелей.
Испанец вошёл в кабинет собранный и хмурый. Остановился напротив меня, заложил руки за спину и вздёрнул подбородок. Встречаться со мной взглядом он избегал, уставившись в окно за моей спиной. Вид у него был при этом словно де Суньига явился на собственную казнь.
— Итак, синьор де Суньига.
— Ваша светлость, — он коротко поклонился.
— Присаживайтесь, у нас будет долгий разговор, — я кивнул испанцу на стул.
