Но я уверен, что читатели „Figaro“, которые были вчера в „Châtelet“, одобрят мой протест против слишком специального выступления, которое претендует на то, чтобы служить нам в качестве глубокого произведения, одушевленного драгоценным искусством и гармонической поэзией.
Те, кто говорят нам об искусстве и поэзии по поводу этого спектакля, издеваются над нами. Это не изящная эклога и не глубокое произведение. Мы имели неподходящего фавна с отвратительными движениями эротической животности и с жестами тяжкого бесстыдства. Вот и все. И справедливые свистки встретили слишком выразительную пантомиму этого тела плохо сложенного животного, отвратительного de face[161] и еще более отвратительного в профиль.
Истинная публика никогда не примет этих животных реальностей.
Г. Нижинский, мало привыкший к подобному приему, к тому же плохо подготовленный к такой роли, взял реванш четверть часа спустя в превосходной интерпретации „Призрака розы“, так прекрасно написанной г. Ж. Л. Водуайе».
Гастон Кальметт не был единственным критиком, так обрушившимся на «неприличие» «Фавна», – напал на него и Лало в «Temps», писавший, что «постановка Фавна, это – грубая ошибка, это – абсолютное несоответствие между рабским археологизмом и чеканной неподвижностью хореографии и гибкой текучестью прелюдии Дебюсси и поэмы Малларме, чуждых стилизации, свободно лирических и отдаленных в своей интерпретации античности». В конечном счете Лало нападает вообще на Русский балет и на русских артистов: «Они дали нам много великолепных картин и полезных уроков, но они способствуют вырождению нашего вкуса своей любовью к пышному и блестящему зрелищу, интерес которого ограничивается непосредственным и легким наслаждением глаза. Это подлинное варварство под ложной личиной утонченного искусства. La marque des Barbares est sur eux»[162].
Французская печать раскололась – в то время, как одни журналы и газеты не находили слов для выражения своего возмущения и негодования и чуть ли не вопияли к суду и к жандармам, другие помещали у себя панегирики (любопытно отметить, что, в качестве общего правила, музыканты осуждали «Фавна», а художники приходили от него в восторг). «La guerre sociale» воспевала Нижинского в «Фавне» и русскую «âmе slave»[163]. Одилон Редон заявил, что лучше нельзя поставить Малларме, чем это сделали русские своим живым фризом. Но наибольшее впечатление произвела большая статья О. Родена, напечатанная в «Le Matin[164]». Начав с того положения, что танцы Loie Fuller [Люа Фуллер] и Айседоры Дункан научили нас любить красоту тела, движения и жеста, Огюст Роден переходит к дифирамбу Нижинскому:
«Пришедший последним, Нижинский имеет безусловное превосходство в физическом совершенстве, в гармонии пропорций и в необыкновенной власти приспособлять свое тело к передаче самых разнообразных чувств. Печальный мим „Петрушки“ дает финальным прыжком „Призрака розы“ иллюзию полета в бесконечность; но никакая другая роль не показала Нижинского таким необыкновенным, как его последнее создание „L’après-midi d’un Faune“. Нет больше никаких танцев, никаких прыжков, ничего, кроме положений и жестов полусознательной животности: он распростирается, облокачивается, идет скорченный, выпрямляется, подвигается вперед, отступает движениями то медленными, то резкими, нервными, угловатыми; его взгляд следит, его руки напрягаются, кисть широко раскрывается, пальцы сжимаются один против другого, голова поворачивается с вожделением намеренной неуклюжести, которую можно считать естественной. Согласование между мимикой и пластикой совершенное, все тело выражает то, что требует разум: у него красота фрески и античной статуи; он идеальная модель, с которой хочется рисовать и лепить.
Нижинского можно принять за статую, когда при поднятии занавеса он лежит на земле во всю длину, с согнутой ногой, с дудочкой у губ; и нет ничего более поразительного, чем его порыв, когда при развязке он распростирается лицом к земле на похищенном шарфе, который он целует и который прижимает к себе с горячностью страстного вожделения.
Я хотел бы, чтобы каждый художник, действительно любящий свое искусство, присутствовал на этом совершенном воплощении идеала красоты античной Греции».
Этот панегирик Нижинскому Огюста Родена дал еще новое направление полемике: Кальметт заявил, что Роден, «которым он глубоко восхищается как одним из наших скульпторов наиболее знаменитых и искусных», не может быть судьей в вопросах театральной морали, и потребовал, чтобы правительство отняло у Родена его особняк Biron [Бирона], за который государство, «иначе говоря, французские налогоплательщики», заплатило пять миллионов…
