После лондонского сезона, в августе 1913 года Русский балет отправился в Южную Америку. Предполагалось, что с труппой поедут и оба директора – Дягилев и барон Гинцбург: для Сергея Павловича была задержана каюта (№ 60) рядом с каютой Нижинского… Только уже в пути, когда пароход оказался в открытом море, труппа узнала, что Дягилев остался на берегу: Сергей Павлович не мог осилить своей панической боязни перед морем, и вместо него поехал один Гинцбург; не поехал в Америку и художественный директор – Александр Бенуа, и его заменил Лев Бакст.
В сентябре 1913 года под управлением Пьера Монтё в Буэнос-Айресе начались спектакли Русского балета и имели громадный успех. Главными ведеттами[169] были Нижинский, Карсавина и София Федорова, но среди танцовщиков сильно выделился Александр Гаврилов, которому приходилось часто заменять Нижинского (его часто принимали за Нижинского и также неистово аплодировали ему).
Начался трудный 1914 год, открывшийся балетмейстерским кризисом: Русский балет
В начале 1914 года Дягилев был в России – в Петербурге и в Москве.
В Петербурге Дягилев встречался и беседовал с Жаком Руше: реформатор французской сцены, директор «Théâtre des Arts»[170] перед своим директорством в «Opéra» (с 1914 года) совершал путешествие по Европе и по России и с особенным интересом изучал русский театр. Дягилев был дружен с Руше, который в Париже не пропускал ни одной репетиции и ни одного спектакля Русского балета. Сергей Павлович говорил, что из всех своих коллег – директоров театра – он уважает и признает громадные заслуги одного Руше. Тогда же в Петербурге Дягилев пригласил в труппу артиста императорских театров Владимирова.
В Москве Дягилев увидел Мясина – поразительно красивого лицом мальчика, только что окончившего школу и собиравшегося перейти в драму, отказавшись от карьеры в балете. Мясин танцевал в кордебалете Большого Московского театра, и Дягилев уговорил его ехать с ним в Монте-Карло. В Русский балет вошло новое лицо, которому предстояло играть большую роль.
Не мне говорить о той «золотой клетке», в которой Мясин пробыл семь лет; не могу я исчерпывающе говорить и о личных отношениях, очень сложных, Дягилева и Мясина (об этом, если бы хотел, мог бы рассказать только один Мясин), но слишком большую роль играл Мясин и в Русском балете, где он был в течение шести лет единственным балетмейстером и в который он периодически возвращался и позже, и в личной жизни Сергея Павловича, чтобы можно было совершенно умолчать об этих отношениях. И к Мясину-человеку, и к Мясину творцу-хореоавтору у Дягилева было двойственное отношение: он его любил и ненавидел, признавал его большой талант и боролся с этим талантом, разочаровывался в нем и снова возвращался к нему как балетмейстеру.
Вскоре по приезде Мясина за границу в Русский балет, Дягилев и Ларионов принялись за его хореографическое и художественное образование: Ларионов, художник Ларионов, учил Мясина хореографии (и в этом новом периоде художники Русского балета не переставали играть руководящую роль), а Сергей Павлович брал его с собой в Италию к Чеккетти и водил по музеям. Двойственное влияние Ларионова – Чеккетти сделало то, что обе тенденции – академическая и модернистски-характерная – боролись в Мясине (часто даже в одном и том же балете), и то одна, то другая одерживала верх.
Дягилев рассказывал, что ему удалось во Флоренции зажечь Мясина, что во Флоренции, во время войны, он «понял что-то главное и неуловимое, что из него сделало творца» – «к сожалению, на слишком короткое время», – добавил он. Так писал Сергей Павлович в 1924 году, тогда, когда он не столько разочаровался в творчестве Мясина, которое стал находить механичным, холодно-рациональным и бесполетным, сколько был лично враждебно настроен к Мясину, которому готов был приписывать все несчастия своей жизни – от нищеты в Португалии и в Испании до начала своей роковой болезни – диабета. Из всех друзей, которые были у Дягилева и которых он любил, мало кто доставлял ему такие радостные и такие тяжелые минуты, как Мясин: окружение Дягилева хорошо запомнило, как в 1917 году в Риме, после бурной сцены и ссоры с Мясиным, Дягилев сорвал со стены и разбил телефонный аппарат, как в припадках бешенства ломал столы и стулья… Но такими мучительными отношения Дягилева с Мясиным стали гораздо позже, – не так было в 1914–1915 годах, когда Сергей Павлович ждал от Мясина будущих чудес, будущего откровения Русского балета…
