К пониманию «Парада» парижскую публику подготовлял Гийом Аполлинер, поместивший свою статью «„Parade“ et l’Esprit nouveau»[185]в программе дягилевского балета. В этой статье Г. Аполлинер, между прочим, писал: «Это сценическая поэма, которую новатор музыкант Эрик Сати переложил в изумительно экспрессивную музыку, такую отчетливую и простую, что в ней нельзя не узнать чудесно прозрачного духа самой Франции.
Художник кубист Пикассо и самый смелый из хореографов, Леонид Мясин, выявили его, в первый раз осуществив этот союз живописи и танца, пластики и мимики, который является очевидным признаком наступления более полного искусства…
Из этого нового союза, так как до сих пор декорации и костюмы, с одной стороны, и хореография, с другой стороны, имели между собой только кажущуюся связь, в „Параде“ вытекло подобие сюрреализма, в чем я вижу отправную точку проявлений этого нового духа, который, найдя сегодня случай выразить себя, не преминет соблазнить избранных и обещает в корне изменить искусства и нравы во всемирное веселье, ибо здравый смысл требует, чтобы они были, по крайней мере, на высоте научного и промышленного прогресса…
В общем, „Парад“ перевернет идеи многих зрителей. Они будут, конечно, удивлены, но самым приятным образом и, очарованные, научатся понимать всю грацию новых движений, в чем они никогда не сомневались…»
Вступая определенно на новый путь, Дягилев не сразу порывал с тем, что составляло существо Русского балета – от
Не отметая старого, до конца пройденного пути и сохраняя его почти неприкосновенным в своем репертуаре, Дягилев смело ищет новых, сегодняшних путей – в нем сильно сознание ненужности повторений: «Клеопатра», «Шехеразада», «Петрушка» нужны, но не нужны их повторения, не нужны «Клеопатра» № 2, «Шехеразада» № 2, «Петрушка» № 2… (в 1928 году он хотел обновить «Шехеразаду» новыми декорациями Матисса)…
Парижская весна 1917 года – Русский балет в Париже был в мае 1917 года – совпала с весной русской революции, которая захватила не только всю «передовую» русскую интеллигенцию, но и политически-консервативного и психологически-бунтарского Дягилева: «Жар-птица» появилась на французской сцене с красным флагом… По этому поводу Léon Bailby [Леон Бельби] писал Сергею Павловичу (12 мая 1917 года):
«Позвольте мне привлечь Ваше внимание ко вчерашнему маленькому инциденту по поводу изменения, произошедшего в постановке „Жар-птицы“, и появления красного знамени, символизирующего русскую революцию. Я говорю Вам об этом совершенно незаинтересованно, потому что речь больше не идет о благотворительном предприятии, в котором заинтересованы мои друзья, так как в подобном же празднике, который Вы представляете в ближайшую пятницу тем же благотворительным учреждениям, „Жар-птица“ не фигурирует в программе. Но я полагаю, что Вы снова дадите эту пьесу в одном из платных балетов, и поэтому предупреждаю Вас, что на значительную часть французского общества, представленного некоторыми из своих руководящих элементов на вчерашнем спектакле, произвело очень плохое впечатление это выступление, которое они считают по меньшей мере ненужным, не имеющим никакого касательства к балету и кажущимся только провокацией по отношению к их самым почтенным чувствам. Все они готовы, говорят они, приветствовать русское трехцветное знамя, олицетворяющее русскую республику. Поэтому совсем не реакционное чувство заставляет их действовать, но они считают, что бесполезно прославлять на французской сцене народную революцию тогда, когда она при этом угрожает увлечь Россию на пути, которые, не будучи ей благоприятными, будут для нас, французов, определенно враждебными.
Люди, которые вчера воздержались от всякой манифестации, чтобы свалкой не скомпрометировать почетных личностей устроительниц праздника, намерены, когда спектакль будет платным и публичным, манифестировать очень жестоко, если красное знамя будет снова показано.
