Дягилев перестает быть Дягилевым, вечно кипящим творцом и создателем культурных ценностей? Нет, Дягилев остается Дягилевым, и даже самое ослабление его интереса к Русскому балету только еще более подтверждает неизменность дягилевской натуры, основное свойство которой неудовлетворенность вчерашним днем, тем, что уже создано, неудовлетворенность повторениями и стремление к новому строительству. Это новое громадное культурное дело, наконец, появилось в 1927 году, и на первых порах казалось, что оно вступило в борьбу со старым делом, с Русским балетом, что оно вытесняло его. Так оно и было в 1927–1929 годах, когда книжная полоса – новое, большое, страстное увлечение Дягилева – чередовалась с балетной полосой. Но чем больше разрасталось книжное дело, чем больше зажигало оно Дягилева и принимало грандиозные
Книжное дело началось с личного библиофильства, с коллекционирования редких книг и музыкальных партитур, но постепенно в мыслях Дягилева начинало приобретать другой характер и другие задачи – создание громадного русского книгохранилища в Европе с обширным рукописным отделением, которое отдаленно напоминало бы существующий в России Пушкинский дом и в котором бы сосредоточивалась вся исследовательская работа за границей по изучению русской культуры. На собирание книг у Дягилева уходила масса времени и любовного труда. Сергей Павлович не только покупал книги, но и «монтировал» их, «дополнял» редкие экземпляры, вырывая листы из одних экземпляров и вклеивая их в другие… Но больше всего времени уходило у него на составление фишек для каталога – он проделывал большую работу, роясь в библиографических справочниках и занося все сведения о своих редких и редчайших книгах. А редких изданий, иногда уникумов, в библиотеке Дягилева было много. Здесь невозможно не только перечислить их, но и дать о них общее представление; укажу только, что одних книг первопечатника Ивана Федорова было у Сергея Павловича три («Апостол», «Часовник» и первая грамматика, о которой не было никаких указаний в литературе); были редчайшие парижские и венецианские издания XVI века («Библиа руска», «Триод постная»…); было множество прекрасных изданий XVII века (в том числе редкое издание «Псалтири рифмотворной» Симеона Полоцкого); полно была представлена Петровская и еще более полно Екатерининская эпоха (Дягилев, между прочим, собрал два экземпляра сожженного при Екатерине II «Путешествия из Петербурга в Москву» А. Н. Радищева); были в библиотеке Дягилева и редчайшие издания XIX века… Таким же богатым и интересным становилось и рукописное отделение, в котором находились автографы Пушкина, Жуковского, Гоголя, Тургенева, Глинки, Вагнера и проч. и проч.
Собирание книг требовало громаднейших средств, а так как эти средства мог дать только Русский балет – приходилось снова к нему обращаться и продолжать его. Инертно продолжать, тянуть Дягилев был не в состоянии, – и снова начинаются балетные мечты, мечты о большой реформе балета. Эта реформа должна была идти в двух разных направлениях: с одной стороны, студийная работа новых балетно-танцевальных исканий, новых форм с новым, открытым им балетмейстером, с другой стороны – реформа существующего, но не удовлетворяющего Дягилева большого балета, – и то, и другое на основе серьезной классической школы в Монте-Карло.
Дягилев снова начал кипеть и составлять грандиозные планы, – на борьбу с ними вступила подтачивавшая его болезнь и сделала то, что кипение вдруг сменилось усталостью, бессилием, равнодушием, апатией. До последнего дня – до 19 августа 1929 года – творческая мысль и творческий дух Дягилева боролись с нападавшим на него врагом, – смерть поборола его и оставила ряд неразрешенных вопросов, над которыми, вот уже десять лет, мы бьемся и которые пытаемся разрешить. Будем благодарны судьбе хоть за то, что мы знали Дягилева, работали с ним, заражались его вечно горевшим пламенем и его неустанным исканием новой и новой красоты, новой художественной радости.
Чудесен творческий подвиг Дягилева, открывший миру новые земли Красоты, вечно не умирающее его дело, ибо оно вошло в плоть и кровь всего современного искусства и через него будет передано будущему искусству и Вечности.
Дягилев – вечен, Дягилев – чудо.
Раннее-раннее холодное январское утро 13 января 1923 года. Мы, киевские беглецы Унгер, братья Хоэры, Лапицкий и я, подъезжаем к Парижу. Поезд медленно вползает под закопченные стеклянные арки Северного вокзала. На вокзале нас ждет представитель Дягилева. Едва мы выходим из вагона, нас окружают таким заботливым, трогательным вниманием, что невольно выступают слезы. Все так волнующе-радостно и ново после советской России с ее волчьим бытом, после неуютной, убийственно холодной, неприветливой щеголеватой Варшавы, где мы голодали.
