С вокзала нас повезли в отель «Сен-Жорж» и до пяти часов вечера предоставили самим себе: ровно в пять мы должны быть в холле «Континенталя», чтобы встретиться с Сергеем Павловичем Дягилевым. – В Париже в пять часов вечера 13 января 1923 года – вечно памятная дата!..
Ровно пять часов вечера. «Континенталь». Такого царственного холла в зелени тропических растений я еще никогда не видел.
В. Ф. Нувель встречает нас – внимательный, милый, заботливый, рассаживает:
– Подождите, господа, минутку, Сергей Павлович сейчас придет.
Я не мог сидеть – меня лихорадило, дрожали ноги, руки, весь я дрожал: «Неужели сейчас придет Дягилев? Неужели я его увижу и буду с ним говорить?»
И вдруг: прямо к нам идет небольшая группа. Впереди крупный, плотный человек – он мне показался колоссом – в шубе, с тростью и в мягкой шляпе. Большая голова, румяное, слегка одутловатое лицо, живые блестящие глаза, полные грусти и мягкости – бесконечной мягкой доброты и ласки, «петровские» усики, седая прядь в черных волосах… Он подсел к нам и заговорил, обволакивая, подчиняя, завораживая какой-то теплой лучистостью. Она исходила и от него самого, и от его темных молодых глаз.
Внушительный метрдотель угодливо склонился перед ним. Дягилев рокочущим баритоном приказал подать нам чай. С обаятельной улыбкой вновь обратился к нам:
– Господа, вы только что оттуда… из России. Ваши впечатления так свежи, а я так стосковался по родине… Расскажите мне все, все… Выкладывайте все ваши юные впечатления… А сами вы пострадали много?.. – И скорбной грустью звучал его голос, и таким же скорбным стало лицо его, и угадывалась его безграничная любовь к родине и острая, жгучая боль за нее.
В каждый ответ вслушивался он с напряженным вниманием, и нам казалось, что он забыл о деловой цели свидания, забыл обо всем, кроме того, что осталось там, далеко, за тысячеверстной проволокой советской границы.
Но вдруг он сделался другим человеком. Заблестели печальные глаза, окреп и суше стал голос… Перед нами был наш будущий директор.
– Господа, я очень рад, что вы наконец приехали, мне вас недостает… Надеюсь, наша совместная работа превзойдет все ожидания, а ожидаю я от вас многого… Вы должны удивить Европу, а я буду гордиться вами… Кстати, Броня вас так расхваливала… Что же вы умеете?
И, повернувшись к самому старшему из нас, Хоэру – молодому человеку двадцати пяти лет, Сергей Павлович спросил:
– Вы, например… Вы готовы совсем? Два тура делаете?
– О, да, да… Конечно! – последовал уверенный ответ. И так же уверенно отвечали еще трое.
Взгляд бархатных ласковых глаз задерживается на мне. Душа моя совсем уходит…
– А вы, молодой человек, что вы умеете? Для меня вы загадка. О вас мне ничего не говорила Нижинская…
Я чувствую себя таким маленьким, таким слабым, беспомощным, одиноким, ловлю губами воздух, клубок слез подкатывается к горлу, мигаю глазами – и на глазах слезы…
Выручают товарищи:
– О, Лифарь много работал!.. Он все умеет!..
Выручили, спасибо им.
Дягилев переходит к деловой стороне:
– Господа, мы сегодня же подпишем контракт, завтра вы отправитесь в Монте-Карло, я на днях подъеду туда… Последнее время, к сожалению, дела идут не так, как хотелось бы… Поэтому я предложу вам на первые месяцы не тысячу пятьсот франков, как предполагалось, а тысячу триста… Но аванс, высланный вам в Варшаву, вы не должны погашать, это мой подарок вам.
Мои товарищи осмелились запротестовать:
– Но, Сергей Павлович, как же?.. Мы ехали на полторы тысячи, Нижинская писала нам об этой цифре…
Дягилев, все с тою же чарующей улыбкой, сделал плавный жест:
– Господа, вы можете всецело довериться мне… Я вас не обижу…
И, приподнимаясь, добавил:
– Ну хорошо, мы увидимся в Монте-Карло и там подпишем контракт, и… счастливого пути!
И он ушел, сопровождаемый своей свитой, а я… я долго не мог прийти в себя…
Праздничный, сияющий, белый Монте-Карло. Жизнь в этом праздничном городе началась, однако, не празднично. Балетная труппа Дягилева встретила нас враждебно: мы для нее были какими-то навязанными пришельцами из далекого «оттуда», к чему эмигранты относятся всегда с предубеждением.
В этой атмосфере недоброжелательства, в ожидании приезда Дягилева, занялись мы подготовкой под руководством Нижинской. Упражнения были закрытые: мы просили Нижинскую, чтобы никто из труппы не приходил смотреть на нас.
Когда мы на другой день по приезде собрались в первый раз у нее, она обратилась ко мне с вопросом:
– Ну а вы, Лифарь, умеете танцевать?
Этот вопрос захватил дыхание: как, если даже Нижинская не знает, умею ли я танцевать, и сомневается в этом, то чего же мне ждать от других, от всех этих так пытливо-недоброжелательно смотрящих на меня глаз? После первого урока мое отчаяние еще усилилось: я сам увидел, что я совсем не подготовлен и что за полгода скитаний тело мое перестало меня слушаться. «Куда я попал? Зачем я приехал!»
