В 1906 году Дягилеву удалось завязать многие важные отношения, раздобыть многие связи во влиятельных кругах избраннейшего французского общества. Исключительно важным для всех последующих дягилевских сезонов было покровительство comtesse de Greffulhe, которым он тогда же заручился. Madame de Pourtalés[63] представила его comtesse de Greffulhe, и Дягилев попросил у нее разрешения навестить ее, чтобы поговорить с ней о «деле». Об этом визите Дягилева comtesse de Greffulhe совсем недавно рассказывала мне интересные подробности. Когда я пришел в ее великолепный особняк и был введен в громадный салон, украшенный статуями и картинами, вышла comtesse de Greffulhe и с каким-то почти священным благоговением стала говорить о Сергее Павловиче: «Вот в этом кресле сидел Дягилев… Вот на эту статую много смотрел Дягилев… Вот на этом рояле Дягилев играл…» Я спросил графиню, какое первое впечатление произвел на нее Дягилев и правда ли, что Дягилев был так красив в молодости? Comtesse de Greffulhe ответила, что Дягилев нисколько не поразил ее и показался ей сперва не то каким-то молодым снобом, не то каким-то проходимцем-авантюристом, который все знает и обо всем может говорить: «Я не понимала, зачем он пришел и что ему собственно нужно. Сидит, долго смотрит вот на эту статую, потом вдруг вскочит, начинает смотреть на картины и говорить о них – правда, вещи очень замечательные… Скоро я убедилась, что он действительно все знает и что он человек исключительно большой художественной культуры, и это меня примирило с ним. Но когда он сел за рояль, открыл ноты и заиграл вещи русских композиторов, которых я до того совершенно не знала, – тогда только я поняла, зачем он пришел, и поняла его. Играл он прекрасно, и то, что он играл, было так ново и так изумительно чудесно, что когда он стал говорить о том, что хочет на следующий год устроить фестиваль русской музыки, я тотчас же, без всяких колебаний и сомнений, обещала ему сделать все, что только в моих силах, чтобы задуманное им прекрасное его дело удалось в Париже».
После этого визита к comtesse de Greffulhe Дягилев мог считать обеспеченным свой сезон 1907 года. С этих пор, с 1906 года и до самой войны, больше не проходило в Париже ни одного года без Русского, дягилевского сезона. Нужно сказать, что время – 1906–1914 годы и место – Париж, в то время неоспоримая мировая столица, – были выбраны удивительно удачно: эта поздняя весна русско-французской дружбы была ознаменована повышенным горячим интересом французов ко всему русскому, и усилия обоих правительств – русского и французского – были направлены к тому, чтобы закрепить эту дружбу и способствовать взаимному сплочению обоих народов, – ничто так не сближало Россию и Францию, как самая могущественная сфера – искусство, говорящее непосредственно всем понятным языком. Задуманное Дягилевым «петровско-дягилевское» дело вполне отвечало интересам русского царского правительства – отсюда проистекали и все субсидии, которые так охотно давал императорский двор Дягилеву, и содействие русского посольства в Париже, и предоставление Дягилеву лучших артистических сил по его выбору – даже тогда, когда у него произошла ссора с императорским двором и когда у него была отнята субсидия, а от высочайшего покровительства он отказался сам… Если бы не Дягилев, то кто-нибудь другой делал бы его дело в Париже, но какое счастье для русского искусства, что оно находилось в руках именно Дягилева, а не кого-либо другого, не в руках каких-нибудь чиновников русского искусства, которые стали бы знакомить Париж с «ложными Берендеями и Стеньками Разиными».
Дягилев избрал центром своих Русских сезонов Париж, но ни Парижем, ни Францией он не хотел суживать арену своей деятельности – ему нужна была вся Европа и весь мир. И уже в 1906 году после парижского Осеннего салона Дягилев повез свою выставку в Берлин, а в апреле 1907 года, в сильно сокращенном виде, и в Венецию. В Берлине выставка была устроена в салоне Шульте и имела большой успех – все же не такой горячий и энтузиастический, как в Париже. «Перед открытием, – рассказывает Игорь Грабарь, – явился Вильгельм II со своей семьей, и мне, свободно владевшему немецким языком, приходилось главным образом давать объяснения. Дягилев говорил по-немецки неважно и разговаривал с Вильгельмом по-французски. Кайзер вел себя прегнусно и преглупо, все время становясь в позы и изрекая сомнительные истины. Остановившись перед портретами Левицкого, он произнес:
– Какое благородство поз и жестов!
– Но ведь и люди были благородны, ваше величество, – вставил Дягилев.
– И сейчас есть благородные, – отрезал кайзер, явно обидевшись и имея в виду благородство собственной персоны».
Эта обида не помешала, однако, императору Вильгельму быть дальше очень милым с Дягилевым (бывшим редактором «Мира искусства», в котором довольно-таки жестоко нападали на Вильгельма. –
