Пришлось обратиться к другому композитору, – но теперь уже Дягилев знал, к кому: Сергей Павлович открыл нового гения. На консерваторском вечере 1909 года исполнялось произведение юного композитора – Игоря Стравинского – небольшая симфоническая картина «Фейерверк», написанная к свадьбе дочери его учителя, Н. А. Римского-Корсакова. Прослушав «Фейерверк», Дягилев тотчас же решил – это было для него всю жизнь предметом гордости, – что Игорь Стравинский – гений и что ему суждено стать главой современной музыки. Дягилев тогда же, в 1909 году, дал оркестровать два отрывка «Сильфид» и заказал юному музыканту «Жар-птицу»: в Стравинском он увидел то новорусское, современно-русское, глубоко отличное от направления «Могучей кучки», которое он искал, и то избыточное богатство новой ритмичности с безусловным преобладанием ее не только над «широкой», но и какой бы то ни было другой мелодией, которое Дягилев понял, как основу новой музыки и нового балета. Дягилев не задумывался над вопросом, в какой мере эта музыкальная ритмичность совпадает с танцевальностью, а если и задумывался, то принес бы в жертву музыке танец: самостоятельная, самодовлеющая ценность музыки для него, как и для всего его окружения, была важнее ее танцевального качества – тем более что танец уже все больше и больше склонялся под музыкальное иго, приспособлялся ко всякой музыке, и хореоавтор готов был заставлять «все» танцевать танцовщиц и танцовщиков, лишь бы музыкальное произведение было прекрасно и значительно само по себе.
Р. Брюссель вспоминает о том, как в 1909 году, находясь в Петербурге, он получил письмо от Дягилева с приглашением прийти послушать новое произведение нового композитора:
«В назначенный час мы собрались в нижнем этаже маленького помещения в Замятином переулке, свидетеле зарождения стольких прекрасных спектаклей.
Автор, стройный молодой человек, сдержанный, с неопределенным и глубоким взглядом, с энергичными чертами лица, с волевым ртом, сидел за роялем. Как только он начал играть, скромное помещение, слабо освещенное, загорелось ослепительным светом. Первой сценой я был побежден, последней приведен в восторг. Страницы, исписанные карандашом тонким почерком, карандаш лежал на пюпитре, над клавиатурой, вскрывали chef-d’oeuvre. Музыкант был Игорь Стравинский; балет – „Жар-птица“.
Дягилев обладал теперь талисманом, который мог открыть все потайные двери, скрывавшие и охранявшие будущее. Влияние, которое он мечтал оказывать, дело, которое он решился предпринять, зависели теперь только от его воли.
В творческую жизнь Дягилева вошел новый человек, с которым отныне будет неразрывна судьба Русского балета. Дягилев поверил в гений Стравинского, открыл его миру и оставался ему верен всю жизнь: имя Стравинского было для Дягилева достаточным ручательством за ценность вещи – настолько, что если она лично Дягилеву даже и не подходила, он, тем не менее, не задумываясь ставил ее (как это было в 1927 году с ораторией Стравинского «Oedipus Rex»[128]), – если бывало, что музыка Стравинского не нравилась Сергею Павловичу, то он считал, что он чего-то не понимает, потому что музыка Стравинского не может быть плоха (впрочем, последние годы у Дягилева начинают появляться сомнения в равноценности музыкальных произведений Стравинского).
В то же время Стравинский стал и личным другом Дягилева на много лет. В своих «Chroniques de mа vie»[129] Стравинский рассказывает о своей дружбе с Дягилевым, который «выписывал» его к себе в тяжелые минуты, и говорит, между прочим, следующее:
«Что меня прежде всего поразило в нем, это степень выносливости и упорства, которой он достигал в преследовании своей цели. Работать с этим человеком было всегда одновременно и ужасно и подбадривающе. Ужасно, потому что каждый раз, как получалось несогласие во мнениях, борьба с ним была очень тяжела и утомительна; подбадривающе, потому что с ним можно было быть всегда уверенным, что добьешься своего, когда этих разногласий не было.
Другое, что меня привлекало в нем, было качество его ума и его способ мышления. Он владел совершенно исключительным чутьем, необыкновенной способностью мгновенно схватывать свежесть и новизну идеи и сразу загораться ею без всякого рассуждения. И наоборот, его рассудительность была очень надежна, у него был весьма здравый рассудок, и если он совершал часто ошибки и даже безрассудства, то это значило, что его увлекали страсть и темперамент, две силы, господствовавшие в нем.
В то же время это была натура по-настоящему широкая и щедрая, лишенная всякого расчета. И если он начинал рассчитывать, это значило просто то, что он находился без копейки. Наоборот, когда он бывал при деньгах, он становился расточительным в отношении как себя, так и других.
