Любопытной чертой его характера была странная снисходительность к весьма относительной честности некоторых лиц, с которыми ему приходилось иметь дело, и даже тогда, когда он бывал жертвою ее, лишь бы этот недостаток возмещался другими достоинствами. Объяснялась она тем, что он больше всего ненавидел пошлость, неспособность и неприспособленность, одним словом, он ненавидел и презирал тряпок. Странная вещь, в этом человеке, таком развитом, ловкость и тонкость прекрасно уживались с известным запасом детской наивности. Он совершенно не был злопамятен. Когда кто-нибудь проводил его, он не сердился на него и говорил просто: „Ну, что ж, он защищается!“»
За двадцать лет существования Русского балета Дягилев поставил восемь балетов Стравинского: «Жар-птицу», «Петрушку», «Весну священную», «Песню соловья», «Пульчинеллу» Перголезе – Стравинского, «Лисицу»[130], «Свадебку» и «Аполлона Мусагета», оперы «Мавра», «Соловей», ораторию «Oedipus Rex» и «Фейерверк». С 1910 и до 1913 года Стравинский становится одним из главных художественных руководителей Русского балета – его роль может быть сравнима только с ролью Бакста и Бенуа: подобно тому, как живопись Бакста и Бенуа предопределяла характер, а часто и рисунок танца, подобно этому и музыка Стравинского предопределяла танцевальный путь и характер балета, который должен был быть порою неисполнимою танцевальной иллюстрацией музыкального произведения, и балетмейстер постоянно должен был бороться с музыкальными трудностями партитуры, с капризною сменой ритмов, обрывать движение и изобретать танцевальные трюки. Напомню мои слова в «Танце»: «Музыка Стравинского с его богатыми и своеобразными ритмами, ритмическая по своей природе, по недоразумению была принята за танцевальную, – не все, что ритмично, есть танцевально ритмично, и не всякое сокращение мышц и мускулов, производимое в нас музыкой, вызывает танец. Скажу более: ничто так не чуждо танцу (за исключением „Петрушки“, где использованы русские характерно-плясовые мотивы), как музыка Стравинского первого периода с ее нетанцевальными ритмами, с ее нетанцевальными сменами ритмов. Музыка Стравинского не столько обогащала, сколько затрудняла, обедняла и закабаляла себе танец; в свою очередь, танец нисколько не обогащал музыку – танец был дополнением, в котором не нуждалась прекрасная, самодовлеющая музыка Стравинского, и только отвлекал от нее». Можно добавить к этому, что terre-a-terr’ный[131] характер, который все отчетливее и отчетливее начинают принимать дягилевские балеты, также связан с музыкой Стравинского и, особенно, с любимейшим балетом Дягилева – «Весна священная».
Сам Стравинский постоянно упрекал всех хореоавторов в том, что они перегружают танцами его балеты. Так, по поводу «Жар-птицы» он писал: «Ценя талант Фокина, я должен, однако, признать, что хореография этого балета мне всегда казалась слишком сложной и перегруженной пластическими подробностями. Результатом этого было то, что артисты испытывали и до сих пор испытывают множество затруднений в согласовании своих жестов и па с музыкой, то, что производило часто досадное несоответствие между танцевальными движениями и повелительными требованиями музыкального такта». В одном смысле Стравинский прав, для того чтобы не было «досадного несоответствия между танцевальными движениями и повелительными требованиями музыкального такта», надо до последнего предела обеднять танцевальность его балетов, а не перегружать их танцами вопреки музыке.
Нужно ли говорить, что на такое обеднение балета хореоавторы не могли соглашаться?
С 1914 года Стравинский отходит от Русского балета: вплоть до 1920 года Стравинский не написал ни одного балета. Кое-какие намеки на то, что не все бывало ладно в эти годы в отношениях Дягилева и Стравинского, находим у Нижинской. По дороге в Америку Нижинские остановились в Лозанне и здесь часто видались со Стравинским. Последний «часами говорил Вацлаву о своих планах, идеях, композициях и о несправедливости Дягилева; казалось, что он никогда не остановит потока своих слов.
Он хотел убедить самого себя, что он не зависит от Дягилева:
– Я композитор, и, рано или поздно, поймут ценность моей музыки. Конечно, Сергей Павлович очень мне помогает, особенно теперь, во время войны. В России почти невозможно заставить себя играть, если имеешь новые идеи. Дягилев не должен меня раздавить…
