Дягилев. С Дягилевым полностью

Как-то раз вечером Стравинский пришел к нам взбешенный. На этот раз Дягилев действительно сыграл с ним скверную штуку. Было условлено, что Сергей Павлович, тотчас по приезде в Нью-Йорк, сделает все необходимое, чтобы Стравинского официально пригласили дирижировать балетами в „Метрополитен-[опера]“. Теперь или никогда можно было представить его американской публике. Но, приехав в Нью-Йорк, Сергей Павлович забыл о своем обещании (в действительности Дягилев вовсе не „забыл“ о своем обещании, а хлопотал о приглашении Стравинского в Нью-Йорк, но не мог ничего добиться. – С. Л.). Стравинский, естественно, был сильно задет этим недостатком внимания. Он настаивал, чтобы Вацлав, если он настоящий друг, поехал бы в Америку только при условии, что он, Стравинский, тоже будет приглашен. Я считала, что эта просьба переходила все пределы дружбы. Стравинский говорил, шумел, кричал. Он ходил по комнате, проклиная Дягилева:

– Он воображает, что Русский балет это – он. Наш успех вскружил ему голову. Что было бы с ним без нас, без Бакста, Бенуа, без тебя, без меня? Вацлав, я рассчитываю на тебя…»

«Истинный друг» Стравинского уехал без него в Америку, а «истинный друг» Вацлава Нижинского посвятил своему другу в «Chroniques de mа vie» строки, которые вряд ли можно назвать дружескими и благожелательными…

В 1920 году на три года Стравинский снова возвращается к балету, но в 1923 году (за одним редким и счастливым исключением – «Аполлона Мусагета» 1928 года) окончательно отказывается от балета: его религиозные убеждения этой поры не позволяют ему заниматься таким низким искусством, как театральный балетный спектакль (в письме к Дягилеву Стравинский называет балет «l’anathéme du Christ»[132]). Тем с большей горечью отнесся Дягилев к тому, что Стравинский «поступил на службу» в конкурирующий балет Иды Рубинштейн.

Стравинский был многолетним другом Дягилева, и только в последние годы эта дружба зашаталась из-за «Аполлона» и Иды Рубинштейн. Недоразумения начались во время репетиций «Аполлона»: Сергей Павлович находил вариацию Терпсихоры и длинной, и скучной, и неудачной и советовал Стравинскому или вовсе убрать ее, или значительно сократить, – Стравинский решительно воспротивился этому. Тогда Дягилев на втором представлении балета сам изъял ее, сославшись на «болезнь артистки», которая должна была танцевать Терпсихору.

– Но на третьем спектакле вариация Терпсихоры конечно будет?

Дягилев уклончиво подтвердил, что «конечно будет». Но и на третьем представлении ее, конечно, не было, и тут произошла забавная сцена – инсценированное «возмущение публики». Зная, что этой вариации не будет, я – Аполлон – схожу со своего пьедестала и приготовляюсь танцевать, – и в это время слышу «в публике» три одиноких голоса:

– Variation de Terpsichore. Variation[133].

Протестовали родственники…

После «Аполлона» в Лондоне Дягилев устроил hommage[134] Стравинскому, составив весь спектакль из его произведений и поднеся ему от имени всех нас венок, – это был последний hommage Стравинскому.

Сергей Павлович, который полюбил последний балет Стравинского и считал его как бы собственностью Русского балета, был очень огорчен и раздражен, когда до него дошли слухи, что Стравинский предложил «Аполлона» Иде Рубинштейн. По этому поводу Стравинский писал Дягилеву (15 августа 1928 года):

«Ты меня спрашиваешь, что значит „эта история с моим предложением „Аполлона“ Иде Рубинштейн“. Нет никакой ни „истории“, ни „предложений“, если только ты не считаешь историей всякую просьбу об одном из моих балетов, обращенную к моему издателю. Если тебя интересует данный случай, то я могу тебе сказать, что Рубинштейн, как и многие другие театральные антрепренеры, сделала предложение Пайчадзе о постановке „Аполлона“. Что касается до меня, то я никому не предлагаю, ни прямо, ни косвенно, моих произведений».

Письмо это вообще очень любопытно, и его последние строки живо говорят о том, как в 1928 году резко обозначились новые – и такие непохожие – пути, по которым отходили от искусства – Дягилев к коллекционированию книг, Стравинский к религии и мистике: «Когда ты едешь на Афон? Должен тебе сказать, что я очень тебе завидую, тем более, что меня совсем иное притягивает к этим святым местам. Что я просил бы тебя сделать для меня, так это привезти мне несколько икон (олеографий) и деревянный крест, дав освятить их там же, на месте. Так как я знаю, что ты едешь на Афон за книгами, то я буду тебе благодарен, если ты привезешь мне каталог всех русских и славянских книг (которые находятся сейчас в продаже)… Обними крепко Лифаря за его милое письмо, которое доставило мне удовольствие, и скажи, что я ему посылаю Евангелие, которое обещал».