– Ты думаешь правильно, мой господин, и все же она постоянно интересуется тобой. Она хочет, чтобы я рассказывала о тебе. Она хочет, чтобы я снова и снова рассказывала, как ты занимаешься со мной любовью и что именно я делаю, чтобы доставить тебе наивысшее удовольствие. А потом, когда я скажу ей, она начинает ругаться на тебя и клясться, что сама никогда не сделает ничего подобного с мужчиной. Она говорит – мужчины вульгарны и грубы, а я говорю ей, что, если женщина любит тело мужчины по-настоящему, нет ничего, чего бы она не стремилась сделать, чтобы доставить ему удовольствие. Но госпожа Ясмин говорит, что губы ее слишком чисты, пальцы слишком деликатны и что она слишком мала, чтобы вместить такого мужчину, как ты. Но, несмотря на все разговоры, она все время задает новые вопросы, и, думаю, ей доставляет особое удовольствие то, что я ей рассказываю. Мы можем поговорить о моей госпоже Ясмин как-нибудь в другой раз, мой повелитель. Ты же голоден.
Альмера выскользнула из его рук и вышла, потом вернулась с тяжелым серебряным подносом и белой салфеткой. Она кормила его, опуская пальцы в горячую манку и выбирая самые нежные кусочки баранины и самые аппетитные овощи. Закатывая еду в шарики, она отправляла их ему в рот.
Когда он больше не мог есть, он откинулся назад и сбросил с себя простыню.
– А теперь, – прошептал он. – Посмотри, как пряма и высока, финиковая пальма. Ее плоды готовы к сбору.
Она задула свечу, но он услышал ее удаляющиеся шаги в темноте.
– Куда ты уходишь?
– Только принести банку с мазью. Прошло много времени, мой повелитель, с тех пор, как я принимала твои ласки, мазь облегчит задачу тебе и сделает процедуру менее болезненной для меня.
– Торопись же! Считаю до ста, женщина, и если ты не вернешься, клянусь, я женюсь на своей собственной правой руке, и ты останешься не у дел. Думаешь, всю вечность могу ждать?
– После столького терпения несколько секунд тебе не повредят.
В голосе ее звучало напряжение, и он услышал сдавленные всхлипывания. Дверь закрылась, но тут же вновь открылась, и он услышал ее приближающиеся шаги по плитам пола.
– Ну же! – голос его был грубым, и он открыл свои объятия для нее. Он был удивлен тем, что она несколько сопротивлялась его нетерпению, но он силой повалил ее на кровать, прижавшись своими губами к ее. Слабый протестующий стон был подавлен его яростным поцелуем. Баночка душистого бальзама, которую она вложила ему в руку, была пущена им на пол с пренебрежением.
Рори больше не владел собой. Многомесячное воздержание сделало его безжалостным. Мощные движения его бедер были жестокими и звериными, лишенными нежности и жалости. Скоро все было кончено, и он рухнул, истощенный, поперек ее трепещущего тела, делая долгие глубокие вздохи и будучи абсолютно глухим к ее всхлипываниям. Когда на него нашло просветление, он нашел ее всхлипывания парадоксальными. Ему вспомнилась ее настойчивость в отношении целебной мази. Почему? Она ведь привыкла к его огромному телу. Раньше ей никогда не требовались мази. Теперь же, когда он услышал в промежутках между вздохами ее всхлипывания, казалось, они были вызваны болью. Наверное, он причинил ей страдания. Если так, то он сожалел. Он не хотел этого, его потребность в ней была слишком сильна. Чтобы ей было удобно, он лег рядом с ней, приподнял ей голову и положил себе на плечо. Ее длинные волосы попали ему на лицо, и он убрал их в сторону. Отдохнув, он прижал ее к себе, ища ее губы своими, но почувствовал, как ее тело напряглось у него в руках и она отвернулась от него. Это не было похоже на Альмеру, которую он знал; у нее всегда было только одно желание – доставить ему удовольствие.
Он почувствовал себя оскорбленным, обманутым в собственной мужественности, и страсть, которая совсем недавно была утолена, снова дала о себе знать. Он почувствовал, как силы в нем нарастают, плоть каменеет, упираясь ей в бок, и руки его стали шарить в поисках ее грудей, чтобы довести до той точки страсти, на которой находился он сам. Ее рука оттолкнула его, она отодвинулась от Рори и села.
– В чем дело, Альмера? Я обидел тебя? – Он говорил с ней ровным, просящим голосом, хотя знал, что необходимо было подчинить ее своей воле.
– Я не Альмера. Господи, благослови за это, – сказано это было по-английски. – Мне нет нужды угождать твоим похотям, Рори Махаунд.
Он вскочил и сел на постели, как ужаленный.
– Боже мой! Мэри? Что ты здесь делаешь? – Он потянулся и стал шарить по столу в поисках трутницы, зажег ее и поднес слабый огонек к свече. Обернулся и увидел золото ее волос.
– Я задаю себе тот же вопрос, – ее голос сделался высоким и дрожащим от злости. – Что я здесь делаю? Трудно будет объяснить. Даже мне самой трудно оправдать свои действия. Я – глупая дура идиотка, и мозгов у меня не больше, чем у жеманной школьницы которая по-детски и пылко влюбилась в сына мясника. Что я здесь делаю? Я всегда тебя ненавидела. Ты животное, Рори Махаунд.
