– Из него? Почему ты задаешь мне глупые вопросы, Баба? – Старик Слайман отбросил все титулы и обратился к Бабе как отец к сыну. – Разве не я учил вас обоих скакать на лошади? Разве не я сажал первых соколов вам на запястье? Разве не я учил вас стрелять, совращать хорошеньких деревенских девчонок, вести себя как подобает мужчине в ваших собственных гаремах, как оценивать раба и отличать хороших от плохих? Вы были ровесниками, ты и Хуссейн, он, со своим ястребиным носом и прекрасной кожей, и ты, со своей темной кожей. Но ты всегда был мужчиной, Баба, даже когда был еще юнцом, а Хуссейн всегда оставался слабаком. Он никогда не был правдивым. Он вероломен и лжив. Все мозги у него в член ушли, он и думает только о блядках.
– Мы оба знаем Хуссейна, – кивнул Баба.
– Итак… Хуссейн или ты. Вне узкого круга друзей Хусейна во дворце, этих льстивых лизоблюдов, лебезящих перед ним, весь Саакс за тебя, Баба. Сейчас власть у Хуссейна, потому что он захватил ее. Он провозгласил себя султаном и ожидает, конечно, решения улемы фезского и слова марокканского султана. Он сможет подкупить их обоих, если сможет разделаться с тобой. Он думает, что сможет управлять всеми эмирами и шейхами твоего отца, всей его ратью, но мы-то знаем, что они такое, не правда ли?
– Сотня людей с сотней различных мнений. Некоторые из них верны мне. Например, Абукир.
– Да, Абукир, Ибрагим и Салим.
– Откуда ты знаешь, Слайман?
– Потому что они находятся на другом конце пустыни с тремя сотнями воинов и ждут тебя. Мы выработали план, Баба, и ждем твоего решения.
– Тогда в путь, Слайман. Вместо того чтобы ждать заката, мы выступаем сейчас же. Все утро мы провели в седле, но мне не терпится. – Он повернулся к Рори: – Сможешь ли ты, брат мой? Ты никогда раньше не ездил на верблюдах, и, чтобы пересечь пустыню, придется проделать трудный путь?
– Раз ты можешь, я тоже смогу, Баба, и запомни: уж коли на то пошло, я тоже парень не промах.
– Ты можешь мне понадобиться. – Баба ослабил хватку, сжимавшую Рори руку.
Сейчас он весь погрузился в дело, настоящий предводитель. Он и Слайман стали быстро организовывать караран – пересаживать людей и переносить поклажу с лошадей на верблюдов. Солнце едва стало заваливаться за горизонт, когда они отправились в путь, и пески все еще дышали зноем, опаляя лицо. Рори, взгромоздившись на качающегося взад-вперед верблюда, казалось, никак не мог приноровиться к неуклюжему шагу животного. Он обеими руками вцепился в высокое деревянное седло, обливаясь потом под тремя тяжелыми слоями шерстяных бурнусов, надетых на него по настоянию Бабы. Голова его была укутана в невообразимый тюрбан, свисавшие складки которого окружали его лицо, а руки его были прикрыты тяжелыми шерстяными варежками. Это одеяние гораздо больше подошло бы для морозного утра в Саксе, чем для удушливого зноя пустыни, но Рори обнаружил, когда наступила ночь, что в пустыне может быть холоднее, чем в Шотландии, и то, что всего несколько часов назад представляло собой раскаленную сковородку, превратилось в ледяной холод, который пронизывал до костей сквозь толстые шерстяные одежды.
Этой ночью Рори впервые ехал в одиночестве. Баба и старик Слайман были впереди, их верблюды шли размеренным шагом бок о бок, а беседа их казалась нескончаемой. Рори понимал всю серьезность положения не только для Бабы, но и для себя самого. Будучи шанго Саакса, Баба обладал всей властью своего отца султана. Если он сможет свергнуть своего брата Хуссейна и захватить бразды правления, он вновь станет могущественным. А что, если он проиграет? Если Баба потерпит поражение, что будет с Рори? Он не смел и подумать об этом. Точно так же, как не хотелось ему думать и о смерти Бабы. Кроме старика Джейми, который был ему как родной отец, и Тима, который дорожил его дружбой, Баба оставался единственным другом Рори. Теперь же он был не только другом, но и его единственным покровителем.
Появились звезды – сверкающие бриллиантовыми головками булавки утыкали бескрайнюю подушку неба из черного бархата. Затем показалась луна – вычищенная до блеска оловянная тарелка, озаряя бледным светом безбрежные просторы пустыни и инкрустируя черными тенями скал неземное серебро скучного пейзажа. Тень от верблюда, на котором ехал Рори, казалась движущейся чернильной кляксой, которая моментально впитывалась в пустыню, потом снова начинала двигаться. Он испытывал странное чувство одиночества в этом серо-черном мире, который, не беря в расчет караван, был пустым, безжизненным и, кроме всего прочего, бездушным.
Спустя несколько часов Рори наконец-то приспособился к волнообразному движению верблюда. Покачиваясь в такт своему неуклюжему росинанту, он даже получал некоторое удовольствие от поездки, хотя это лишь отдаленно напоминало удобное седло коня.
