Как бы то ни было, Эммануэль Мимьё зацепила Хельштрома. «Очаровала» — так он сам называл с нескрываемой иронией то, что сделала с ним эта еврейка, кривя тонкие губы на одну сторону.
Он не смог отказать себе в удовольствии прийти к псевдо-Эммануэль на следующий же день. Хельштром сам точно не мог объяснить, зачем это делал. Наверное, он просто скучал, а она была самым интересным развлечением за последние месяцы. А может, им двигали куда более приземлённые порывы: похоть, тёмная страсть, азарт, желание вновь увидеть протест и почувствовать сопротивление.
Хельштрому даже не пришлось долго ждать, прежде чем она открыла дверь, встретив его взглядом, который, казалось, мог с лёгкостью испепелить кого угодно. Ухмыльнувшись в ответ на подобное негласное приветствие, он зашёл в квартиру и, резко и громко захлопнув за собой дверь, прижал Дрейфус к деревянной поверхности, впившись жёстким и грубым поцелуем в её губы, краем уха уловив нечто, отдалённо напоминающее стон протеста и негодования.
Хельштром не стал даже церемониться и растрачиваться на никому не нужные формальности и приветствия — он просто брал то, за чем пришёл. Грубо сжав бёдра Шошанны, штурмбаннфюрер резко оторвал её от пола, заставив крепко обхватить его талию ногами.
Он даже одежду не снял с неё — лишь задрал до самого живота юбку, спустив вниз по худым ногам белые трусы. Шошанна, однако, не противилась, прекрасно понимая, что это бесполезно. Хельштром в её дозволении не нуждался — он сам устанавливал границы дозволенного. Стоило ему только появиться на пороге, Шошанна уже знала, что произойдёт дальше.
Избавившись от кожаного ремня и приспустив штаны, Хельштром одним резким толчком вошёл в Дрейфус, вынудив её сдержанно прошипеть, уцепившись пальцами за его волосы. Она не была готова к подобному, поэтому чувствовала, как лоно болезненно режет от грубого проникновения, а низ живота неприятно горит… Но Хельштрома это мало волновало, а если точнее, то состояние еврейки его нисколько не интересовало. Он пришёл затем, чтобы получать, а не отдавать.
С силой — до синяков — сжав тощие бёдра Дрейфус, Хельштром принялся совершать резкие и быстрые толчки, стараясь не смотреть девушке в глаза.
Стыдился? Был сбит с толку? Не хотел увидеть в её глазах ненависть и злость? Боялся, что, взглянув на неё, почувствует угрызения совести? Нет… По крайней мере, Шошанна сомневалась, что этот человек способен испытывать стыд, сожаление или ненависть к себе. Дитер Хельштром любил себя больше, чем кого бы то ни было, и прощал себе все грехи и преступления. Но почему же тогда он избегал встречаться с ней взглядом сейчас, когда грубо трахал её прямо у входной двери?
От резких и грубых толчков Шошанна невольно ударялась головой о поверхность двери, шипя, подобно змее, и извиваясь от довольно-таки болезненных ощущений. Желая отплатить штурмбаннфюреру той же монетой, она впивалась пальцами одной руки в его волосы, с силой оттягивая их и резко дёргая на себя, а другой царапала мужскую шею, с наслаждением слушая, как Хельштром, поверхностно и часто дыша, ругается сквозь стиснутые зубы. Однако остановить её даже не пытается.
Он не целовал её, почти не прикасался к ней, даже не смотрел на неё. Шошанна вслушивалась в его рваное дыхание, сдерживаемые стоны, непристойные влажные шлепки, частые удары о поверхность двери и думала лишь о том, что предпочла бы заниматься этим на кровати… Ни злости, ни ненависти, ни желания вонзить нож в глотку Хельштрома в этот момент в ней не было.
Кончив, Хельштром удивительно аккуратно поставил Шошанну на ноги, опустив задёрнувшуюся чуть ли не до самой груди юбку. Приведя себя в порядок, он посмотрел наконец ей в лицо, заметив лишь нечитаемый взгляд, устремлённый прямо на него. Шошанна не дерзила, не пыталась сострить, не усыпала его отборнейшими ругательствами и проклятиями — она молчала. И это молчание обескураживало Хельштрома больше всего: он был готов к любым выпадам и высказываниям (даже самым грубым), но не к молчанию. Оно обезоруживало, угнетало, воскрешало чувства и эмоции, о которых, как ему казалось, он уже успел забыть, вынуждало ощущать себя сбитым с толку, слабым.
Уже покидая маленькую квартирку, Хельштром остановился на пороге и, пробежав по хрупкой фигуре еврейки задумчивым взглядом, склонился к её лицу, почти целомудренно коснувшись её губ своими. Он хотел, чтобы это был просто прощальный поцелуй — как залог скорой встречи — но Шошанна поразила его вновь… Не дав ему отстраниться, она углубила поцелуй и, сомкнув ладонь на шее Дитера, болезненно прикусила его нижнюю губу, в ту же секунд скользнув по ней языком. Однако, стоило ему только взять инициативу в свои руки, как Шошанна резко отстранилась, отступив от него на пару шагов.
— До свидания, майор, — сухо произнесла Шошанна, смотря на него спокойно, даже равнодушно.
— До скорой встречи, Эммануэль, — не желая демонстрировать собственное замешательство, иронично произнёс Хельштром и вышел из квартиры.
