— Как истину, доктор. Время — это сексуальный шовинист: женщины угасают, мужчины становятся подобны коньяку — чем больше срок выдержки, тем выше качество. Даже типы, которые не были особенно приятны в молодости, получают вторую возможность быть мужчинами, если не позволяют себе опуститься окончательно. А те, что были восхитительны — как ты — с самого начала, действительно способны сорвать крупный банк.
Я изобразил возбужденное дыхание.
— Я говорю серьезно, Алекс. Возможно, ты приобретешь крутой и мудрый вид, как будто тебе действительно понятны тайные пружины жизни.
— Это к разговору о лживой рекламе.
Робин обследовала мои виски, нежно поворачивая своими крепкими пальцами мою голову и роясь в волосах.
— Это идеальное место для начала посеребрения, — сказала она менторским тоном. — Максимум элегантности и мудрости. Гм-м, ничего нет. Пока я ничего не вижу. Всего один маленький волосок здесь, внизу. — Прикасаясь ногтем к волосу на груди, она зацепила мой сосок. — Очень жалко, но ты все еще незрелый юноша.
— Милая моя, давай-ка повеселимся.
Она опустила голову на подушку и просунула руку ниже, под одеяло.
— Ну ладно, — проговорила она. — Кое-что можно сказать и в пользу незрелости.
Мы перешли в гостиную и прослушали несколько записей, которые Робин привезла с собой. Новая запись Уоррена Зивона, бросающего холодный свет на темные стороны жизни, — целый роман в миниатюре. Техасский гений по имени Эрик Джонсон, который вытворял на гитаре такие чудеса, что мне захотелось сжечь свои инструменты. Молодая женщина по имени Люсинда Вильямс с красивым надтреснутым голосом и текстами песен, которые шли прямо из сердца.
Робин свернулась калачиком у меня на коленях и еле слышно дышала.
Когда музыка закончилась, она спросила:
— У тебя все в порядке?
— Да, а почему ты спрашиваешь?
— Ты какой-то слегка встревоженный.
— Я не хотел, чтобы это было видно, — сказал я и удивился, как она смогла заметить.
Робин выпрямилась и расплела косу. Завитки спутались, и она стала разъединять пряди. Взлохматив волосы, она спросила:
— Хочешь что-нибудь рассказать?
— На самом деле ничего особенного. Просто работа. Тяжелый случаи. Возможно, я слишком зациклился на нем.
Я ожидал, что на этом она окончит расспросы, но она продолжала:
— Это врачебная тайна, да? — В вопросе звучало некоторое сожаление.
— В общем-то, да. Я только консультант, но мне кажется, что этим случаем могут заинтересоваться органы правосудия.
— О, так вот в чем дело.
Робин дотронулась до моего лица. Ей хотелось знать больше.
Я рассказал ей историю Кэсси Джонс, опуская имена и подробности. Когда я закончил, она спросила:
— Неужели ничего нельзя сделать?
— Я готов выслушать предложения. Я попросил Майло проверить прошлое родителей и медсестры и прилагаю все усилия, чтобы разобраться в этих людях. Беда в том, что нет ни клочка настоящих доказательств, только догадки, а догадки немного значат с юридической точки зрения. Единственное, за что можно зацепиться, это за ложь матери девочки — она наврала мне, что во время службы в армии пострадала от эпидемии гриппа. Я позвонил на военную базу и выяснил, что никакой эпидемии не было и в помине.
— Зачем ей было врать?
— Затем, что, возможно, она пытается скрыть настоящую причину увольнения из армии. Или, если она Мюнхгаузен, ей просто нравиться лгать.
— Мерзко, — вздохнула Робин. — Человек вытворяет такое со своим собственным отпрыском. Да и вообще с любым ребенком… Как себя чувствуешь после возвращения в эту больницу?
— Несколько гнетущее впечатление. Как при встрече со старым другом, который окончательно опустился. Это место кажется мне каким-то мрачным, Роб. Боевой дух упал, деньги уплывают быстрее, чем всегда, большинство прежних лечащих врачей ушли из больницы. Помнишь Рауля Мелендес-Линча?
— Специалиста по онкологии?
— Ага. Больница, по сути, была его домом. Я видел, как он переносил кризис за кризисом и продолжал трудиться. Даже он ушел. Работает где-то во Флориде. Кажется, все старшие специалисты покинули больницу. Я не встречаю в коридорах ни одного знакомого лица. Все молодые. А может быть, просто я старею.
— Становишься зрелым, — поправила Робин. — Повторяй за мной: зре-лым.
— А я полагал, что я незрелый.
— Зрелый и незрелый. В этом секрет твоей привлекательности.
— Кроме всего этого, нас не обходит стороной и проблема уличной преступности. Медсестры избиты и ограблены… Пару ночей назад на одной из больничных стоянок было совершено убийство… Убили врача.
— Я знаю. Слышала по радио. Я тогда еще не знала, что ты вернулся в больницу, а то бы с ума сошла.
— Я был там в тот вечер.
Ее пальцы впились в мою кисть, но вскоре ослабли.
— Да, ничего себе, успокоил… Будь осторожен, хорошо? Как будто мои слова могут что-то изменить.
— Могут. Я обещаю.
Она вздохнула и положила голову мне на плечо. Мы сидели молча.
— Я буду осторожен. Обещаю. Старики не могут позволить себе быть беспечными.
— О'кей, — немного погодя сказала Робин. — Значит, вот почему ты такой унылый. Я думала, может быть, дело во мне.
— В тебе? Почему?
Она пожала плечами:
— Все, что произошло. Так много изменилось.
