Спустя какое-то время бандиты зашумели. Но Тане действительно казалось, что Хрящ будет лучшей кандидатурой – он был в банде достаточно долго. И она не ожидала, что ее слова не всем придутся по душе. Действительно, многие принялись роптать. Хрящ был горяч, сначала делал, затем думал и совсем не подходил на роль ответственного за всех. Однако роль главаря банды заключалась не в том, чтобы первым, сгоряча, лезть под пули, а в том, чтобы быть ответственным за людей, не подвергать их риску, а при необходимости и придержать. И все это высказал Шмаровоз. Слова его звучали довольно бессвязно, но смысл был именно таким.
Не хватало одного члена банды – Рыбак находился в больнице. Но, по обычаю, он уже сказал свое слово, проголосовал, и его голос находился в запечатанном почтовом конверте, рядом с картами, и до оглашения результатов никто не имел права его узнать.
– С тобой все понятно, – фыркнул Хрящ, и Таня поняла, что он совершенно не сердится на Шмаровоза, словно они договорились о чем-то заранее. – Говори свое слово. Кого предлагаешь?
– Мое слово одно: Алмазная.
Эту кличку Тане присвоили совсем недавно. В банде никого не называли по имени. Кто-то разузнал, как ее фамилия (возможно, об этом рассказал Корень), плюс удачный налет в ювелирном да большой улов у галантерейщика… Очевидно, бандиты решили, что всё, к чему прикасается Таня, превращается в драгоценные камни, да и фамилия такая… Вот Таня и стала в банде Алмазной. Отныне ее называли только так.
– Да ты шо, белены объелся? Шо ты пронес через свой рот? – выступил Котька-Перчик, прозванный так за особо острый язык. – Бабу в атаманы?! Шоб ты мине был здоров!
– Замолчи свой рот, ты, швицер в фуфайке! – громыхнул Подкова – кузнец по профессии, он был известен тем, что мастерски воровал лошадей и управлял ими, а те слушались его, как никого другого. – У Алмазной рука легкая. Алмазная – и всех делов.
И снова раздался гул. Все заговорили одновременно. Не вслушиваясь в этот бессвязный поток слов, Таня закрыла глаза. Какая-то странная апатия охватила ее с головой. Ей было абсолютно все равно, что будет дальше. Все казалось расплывчатым, словно спрятано было в густом тумане. И в этом тумане она плыла наугад, не видя берегов и не понимая, в какую сторону движется. И куда приплывет – она тоже не знала.
– Алмазной доверяет Японец, – снова загудел Шмаровоз, он упрямо гнул свою линию.
– Да она любому мужику сто очков форы даст! У нее яйца покруче, чем у вас будут! – заржал Ванька-Босяк.
– А ну тихо! Заткните рот ушами и не делайте мине на голове жопу! – наконец рявкнул Хрящ, стукнув кулаком по столу. – А хто шибко борзый соплями вылезет, то как шандарахну промеж глаз! Тут надо дотумкать за следующее. Работы в городе – непочатый край. Или мы делаем ноги, как два адиёта в четыре ряда, и пускай другие гуляют за наше здоровье, или мы говорим свое слово так, шоб каждый по-одинаковому сказал. Шоб как единое целое сковыркнуться всем, да промеж собой не фордабычиться или за какую манеру. Манера здесь одна – гулять, ну или за нас по другим гулять. Я свое слово сказал.
Он обвел всех собравшихся тяжелым взглядом. Тане вдруг подумалось, что у него положение сложное: Хрящ был вор авторитетный, к нему прислушивались. А какому вору не лестно, когда его хотят выдвинуть в короли? Но вместо гордыни у Хряща был большой жизненный опыт, и он понимал, что промышлять в воровском мире нужно не только лихостью, а и теми качествами, которых у него, Хряща, нет.
Вот и мучился Хрящ, разрывался на части перед своими товарищами, и Таня это прекрасно видела. Теперь все зависело от него. Так бывало не раз на сходах – проходил тот кандидат, за которого высказался самый авторитетный вор. И этот же вор становился правой рукой кандидата и мог сместить его в случае необходимости. А в самом крайнем случае – и сдать кому-нибудь в расход.
Все ждали, что скажет Хрящ, и Таня поняла, что наступил тот решительный момент, когда от его слова будет зависеть судьба всего схода. Все решит именно он. Это знал и Хрящ. На его лице читались мучительные сомнения. И все бандиты не отрывая глаз смотрели на него.
Живя по указке, эти люди, хлебнувшие горя, привыкли слушать самого свирепого, самого сильного волка. Вот таким волком был Хрящ.
Он еще раз обвел комнату тяжелым взглядом, и глаза его остановились на колоде карт.
– Алмазная, – сказал, словно выплюнул, он. – Это мое слово. Кто еще хочет сказать?
Все молчали. Притих даже Котька-Перчик, сбитый с толку словами своих же товарищей. А Таня чувствовала себя так спокойно, словно не понимала, что в этот момент решалась ее судьба.
– Режь, – выдохнул Хрящ, Шмаровоз подскочил к столу и схватил лежащий на нем нож.
Карты – вощеную, засаленную бумагу – разрезали со второго хода: это было не так легко, даже учитывая силу и опыт Шмаровоза. Каждому из присутствующих в комнате он дал половинку карты и угольный карандаш, они лежали в коробке под столом и были также приготовлены заранее.
