Вокруг менгиров стража, уже забывшая о войне, замерла в напряжении. Руки сжали рукояти мечей, щиты приподнялись, клинки зашевелились в ножнах.
— Ой-ой, — прошептал Якоб. Наступал переломный момент, после которого все катится в пропасть. Он чувствовал приближение насилия, как старый моряк грозу за миг до дождя.
— Только твоя полная капитуляция удовлетворит меня! — ревел граф, обходя стол. За ним офицер поднял руку, готовый сигнализировать атаку.
— Капитуляция? — фыркнула графиня, шагнув навстречу. — Ха! Я раздавлю тебя под каблуком!
Вооруженные свитники сдвинулись вперед. Остальные отступили.
— Ой-ой, — сказала Батист.
— Ты будешь умолять о пощаде! — рычал Радосав.
— Ты взвоешь о прощении! — шипела Йованка.
Зубы стиснуты, молитвы шептались, мышцы напряглись. Граф пылал ноздрями, графиня — гордо вздымала грудь.
Мир застыл в ужасной паузе.
Птица снова чирикнула. Графиня вцепилась мужу в воротник, он — в ее украшенный нагрудник. Они рванули друг друга в объятия и яростно слились в поцелуе, игнорируя священников, свиту и армии.
Якоб поднял бровь. — Неожиданно.
— Не для чувствительных к романтике, — барон лег обратно.
Свиты выдохнули. Воины по обе стороны переглянулись, пожали плечами. Мечи опустились. Резни удалось избежать.
Якоб разжал пальцы на рукояти, пытаясь стряхнуть онемение, и вздохнул. С облегчением? Или разочарованием?
Муж и жена разомкнулись лишь на мгновение, глядя друг другу в глаза.
— Люблю тебя, дурак, — выплюнула графиня.
— Боже, как я люблю тебя, — прохрипел граф.
И снова слились в поцелуе. Синкелл Игнатий перевел взгляд на мать Винченцу. — Может, перенесемся в часовню Святой Глории и утрясем детали?
— Безусловно, — махнула та усталой рукой.
Батист хмуро разглядывала пальцы, затем склон с войсками, беззвучно шевеля губами.
— Что задумала? — спросил Якоб.
— Считаю цену одного солдата: кольчуга, алебарда, меч, кинжал, конь, палатка, провиант на месяцы… — Она сдвинула шляпу. — Интересно, во сколько все это обошлось.
— Моя Лукреция как-то развязала войну, — задумчиво произнес барон Рикард, — против моего совета. Мы выиграли пол-битвы, но это разорило нас. Иногда думаю, какие шторы можно было бы купить на эти деньги… — Он поднял руку, будто касаясь невидимого шелка. — Малиновый дамаск невероятного оттенка… Пришлось отказаться. — И смахнул слезу костяшкой пальца.
Радосав подхватил Йованку, она обвила его бедрами, вцепившись в волосы. Их рты слились в дуэте приглушенных стонов. Он отступил, наткнувшись на стол, опрокинув кубки. Вино растеклось по картам.
— Эти двое начали войну… — Бальтазар скрестил руки, наблюдая за ними. — Сея огонь и смерть в своих же землях, гробя жизни… Из-за любовной ссоры?
Барон Рикард откинул голову, глядя на облака. — А нас называют чудовищами.
Граф с графиней умчались первыми. Видимо, предаться любовной авантюре, столь же яростной, как и их вражда. Бальтазар не мог сказать, что сильнее: отвращение или зависть. Его собственные похождения стерлись в памяти, да и лучше бы забылись. Слово «авантюра» придавало тому провалу незаслуженный лоск.
Священники разъехались, препираясь о формулировках древнего договора. Вековая вражда Церквей Востока и Запада оказалась слишком колючей для постельного решения. Стража разошлась объявить о перемирии, а лагеря по склонам долины схлопнулись, будто проколотые бурдюки. Солдаты потянулись к унылым будням, не ценя собственной удачи. Слуги унесли стол и балдахин, следуя за хозяевами, так что к закату от переговоров осталась лишь вытоптанная трава да шкурки экзотических фруктов, брошенных графиней. Бальтазар подумывал подобрать их и выскрести зубами, но даже его упавшее до подполья достоинство воспротивилось.
Батист ткнула его носком сапога, как пастушка упрямую козу. — Пора найти нашу заблудшую принцессу. — Она кивнула на Якоба со скрещенными руками и барона Рикарда, чистившего клыки щепкой. — Черная Магия тут никого не смутит.
— Вряд ли. — Бальтазар встал, отряхивая мокрые штаны покойника, и охнул.
Раньше ритуал, даже простой, восхищал его. Какие риски? Как их обойти? Какие слова, символы, жесты избрать? Магия как наука, искусство, зрелище!
Теперь он чувствовал лишь раздражение, отвращение к своему падению и вечный гнет заклятия.
— Нужно острие, — сказал он, и когда Батист с Якобом потянулись к оружию, добавил: — Что плавает в воде. Или молоке. Стрелка компаса.
Барон Рикард поднял щепку. — Подойдет?
— Зубочистка вампира. — Бальтазар взял ее без энтузиазма. — Зловеще символично.
— Дальше? — спросил Якоб.
Бальтазар сел в центр круга.
— Зароем. — Он начал рвать траву, выкапывая ямку.
Могила для надежд и амбиций. Для человека, которым он был. Крошечная, как и его нынешнее величие.
Он поднял руки для жестов, отметив грязь под сломанными ногтями, струпья на пальцах, шрамы от провалившегося в Венеции прижигания заклятия. Когда-то его руки были прекрасны.
— Если найдем Алексию, — пробормотал он, — что тогда?
— Доставить в Трою, — тупо бросил Якоб.
— Преодолевая лишения, сражаясь с кузенами-убийцами, плодами безумных опытов Евдоксии, колдунами и монстрами?
