Эта святыня, втиснутая в промокшее седло на вершине перевала, представляла собой приземистую колокольню рядом с пещерой, вероятно, бывшим храмом для поклонников иных богов задолго до учения Спасителя. Что ни говори о Спасенных, но они мастера обустраиваться в чужих домах и притворяться архитекторами. Ложь считалась грехом, разумеется, если только ты не лгал нагло и упорно — тогда это становилось священным писанием.
— Опять проклятая святыня, — эхом отозвался барон с изысканным презрением. — Помолился бы о милости Божьей, но боюсь, вампирские мольбы ему неинтересны.
— Боюсь, он столь же глух к некромантам, — буркнул Бальтазар.
— Боюсь, он глух ко всем. Присоединишься к очереди за реликвиями?
Они рассмеялись. Мир, само собой, делился на врагов и тех, кого можно использовать. Барон, возможно, был самым опасным чудовищем в этой компании, но за свою богатую карьеру в магических науках Бальтазар усвоил: худшие монстры — лучшие союзники.
— Увидев одну банку святого праха, — заметил он, — ценитель вряд ли восхитится дюжиной других.
— И все же ты не покинул Благословенное Братство. Неужели смирился с проклятием Ее Святейшества?
— Смирился? — Бальтазар свысока взглянул на вампира. — Я не из тех, кто сдается. — Он глубже засунул руку в рваный рукав, скрывая адскую красную метку. — Хотя вынужден признать, скрепя сердце... что касается силы проклятия Ее Младенческого Святейшества... я слегка просчитался.
— Смирение входит в Двенадцать Добродетелей, — барон прижал руки к груди с набожным видом. — Видимо, паломничество уже творит чудеса с твоей бессмертной душой.
— Я преодолею это проклятие, поверь. — Бальтазар огляделся, но никто не слушал их. В последнее время так было всегда. — Нужны лишь правильные инструменты. Книги, карты, реагенты, облачения, магические круги... Возможно, посох.
— Мантии, жезлы, волшебные кольца? — барон многозначительно кивнул на посохи, священные символы и дерюжные рясы паломников. — Ну, ты же колдун...
— Маг.
— Но возникает вопрос: так ли велика пропасть между магией и религией, как хотят верить адепты?
— Разница, — отрезал Бальтазар, — в том, что магия работает.
— И все же один из виднейших некромантов Европы вынужден паломничать по воле Папессы. — Вампир направился к пещере, где очередь редела. — Пожалуй, взгляну на реликвии мельком...
Алексия поставила фонарь на пень, расстелила рядом ткань и аккуратно разложила хлеб с сыром, пока не вышло почти красиво.
Жалко, конечно. Всего лишь хлеб и сыр, но она научилась превращать скудную еду в праздник. Ее Святейшество велела быть доброй, а это казалось добрым делом. То, что она сама хотела бы получить, окажись одна в лесу.
То, чего для нее никто никогда не делал.
— Бу!
Алексия вздрогнула. Даже ожидая этого. Возможно, именно поэтому.
— Каждый чертов раз, — пробормотала она, прижимая руку к колотящемуся сердцу.
Санни бесшумно подошла к пню. «Бесшумно» не то слово. Кот в войлочных тапках показался бы слоном по сравнению с эльфийкой.
— Как ты это делаешь? — спросила Алексия.
— Издаю внезапный звук у твоего уха.
— Я не про «бу», а про твои исчезновения.
— Задерживаю дыхание и... делаю. — Санни присела, сдвинув капюшон, и осмотрела еду. — Пир.
— Это хлеб и сыр.
Санни очертила в воздухе длинными пальцами круг над едой и заглянула внутрь:
— Но посмотри, как это оформлено.
— Просто... само так вышло.
Санни взглянула на нее, и Алексию, как всегда, пробрала нервная дрожь, когда эльфийка смотрела прямо в ее глаза.
— Тогда мне нравится, как оно так вышло. — Она взяла сыр и откусила передними зубами. Эльфы на витражах обычно щеголяли клыками, впивающимися в святых, но зубы Санни не выглядели способными обглодать человечество до костей. Между передними даже виднелась детская щербинка.
— Ну как? — спросила Алексия.
— Сыровато.
— Это плохо?
— Во многом да, но для сыра — необходимо.
Алексия наблюдала, как эльфийка ест. В ее движениях была гипнотическая точность. Может, и невежливо пялиться, но манеры Алексии всегда хромали, да и Санни, наверное, привыкла. Звезда цирка уродов, не так ли?
— Бальтазару не понравилось, — нарушила тишину Алексия, когда та стала давить. — Сочел недостойным есть поостой сыр. Наверное, для него все недостойно. — И она тем более. Колдун всегда смотрел на нее, как на говно. Но она и была говном, спроси кого угодно.
— Станет менее привередлив, — сказала Санни.
— Не похоже.
— Тогда станет голоднее.
— Держу пари, он что-то замышляет.
— Все что-то замышляют.
— Он учит меня истории Трои.
Санни подняла взгляд. Снова дрожь.
— Почему?
— Я спросила о ней, Батист предложила рассказать, а Бальтазар заявил, что не вынесет такого безобразия. Он говорит, что знает все о Восточной Империи. Говорит, что знает вообще все. И говорит, что знает двенадцать языков.
— Это хорошо.
— Разве?
— Ты можешь выучить двенадцать способов послать его нахуй.
Алексия фыркнула, но по лицу Санни она не поняла, шутит ли та, и замолчала.
— Якоб считает, что я должна знать о Трое. Хотя бы немного. Если я собираюсь...
— Воссесть на Змеиный Трон?
