— Еще до укуса. Жизнь просто... налетает на меня. Как осиное гнездо, которое разрывается в руках. Больно, страшно. И опухаешь потом.
— Не трогай гнезда — вот мой совет.
— Я никогда не умела слушать советы.
Мать взглянула на нее. — Еще до укуса.
— Ага. — Вигга облокотилась на шаткие перила причала, положив голову на руки. Волны лениво лизали сваи, покрытые ракушками. — Пусть остальные разбираются.
— Остальные? — пальцы матери заплетали ее волосы в косу. — С чем?
Вигга наблюдала, как важный чайка шагает по причалу, высматривая объедки. — Не знаю.
Кругом сновали мухи.
— Готова? — Вигга сложила ладони, делая ступеньку.
— Обычно, — Санни поставила босую ногу на ее татуированные руки — хрупкую, как на детском рисунке.
Оборотень закивала, считая: — Раз, два, три.
Санни подпрыгнула, когда Вигга подбросила ее вверх. Эльфийка весила почти ничего. Легко коснувшись перил, она приземлилась на галерее бесшумно, как тень.
— Всегда впечатляет, — донесся снизу голос Якоба.
— Подброс или прыжок?
— Честно? Оба.
— Ну да, — фыркнула Вигга, — для мужика, который с лодки сойти не может, и то, и другое — магия.
— Ты не забудешь это никогда, да?
— Учитывая твой возраст, — сказала Батист, — удивлена, что ты еще не забыл об этом.
С галереи вели четыре двери. Санни прижалась спиной к стене, выглянув в ближайший коридор. Привычка — показывать как можно меньше.
Чем больше люди видели ее, тем меньше им нравилось.
Очередной коридор. Шахматный пол, пыльные панели, кривые доспехи. Сколько их уже прошло? Казалось, сотни.
— Вам бы в цирк, — крикнула Батист.
— Санни уже пробовала, — проворчал Якоб. — Не срослось.
— Может, если бы я была акробаткой, — отозвалась Санни, — а не уродиной.
В ответ — тишина. Над ее шутками редко смеялись. Говорили, дело в подаче. «Потренируйся, блять». Но она все же надеялась на реакцию. Вернулась к перилам, заглянув вниз. Комната была пуста.
— Якоб? — прошептала она. В горле запершило от тревоги.
— Вигга? — Тишина поглотила слова, став такой густой, что защекотала в ушах.
— Батист? — Даже мухи исчезли.
— Это... странно? — пробормотал Якоб, снова выходя из коридора.
Сколько раз уже — та же комната? Тот же шахматный пол. Тот же стол с тухлой едой, опрокинутый стул. Та же люстра с дюжиной свечей. Но теперь стол висел на потолке, а люстра торчала из деревянного пола.
В доме иллюзиониста не удивляешься странностям, но это, он был уверен, ненормально. Он ткнул в стеклянную подвеску люстры, торчащую вверх, и та зазвенела, колышась, как тростник на речном дне.
— Она перевернута, — прошептал Якоб.
— Или мы? — спросил Симон, будто такое случалось ежедневно. Симон Бартос, живой и невредимый (а в его случае — еще и огромный), со щитом, украшенным двуглавым орлом и священным кругом, который папа Анжелика разрешила добавить к их гербу, превратив Железный Орден в Золотой. С какой гордостью они носили этот символ, выходя с гимнами на устах, чтобы исправить мир. Якоб смутно догадывался, чем это кончилось.
— Где Санни? — спросил он.
— Кто?
— И та... оборотень.
— Оборотень? — Симон нахмурился. Остальные тамплиеры тоже смотрели непонимающе. Заклятье повиновения рушилось так легко. Основа, на которой все держалось, рассыпалась, а это означало хаос, смерть и крах священной цели. Великий магистр должен был быть больше, чем человек. Жестче. Сильнее. А главное — увереннее.
От его уверенности рождалась их уверенность, и братство, объединенное праведной целью, не могло пасть.
— Неважно. — Может, это сон. Порой ему казалось, что стоит закрыть глаза и прошлое настигает. Якоб потер виски, где выступила липкая испарина. — Я думал, вы все давно мертвы.
— Я жив не меньше тебя, шеф, — сказал Симон.
— Вот как? — сарказм прокрался в голос.
— Столько выборов... — Эльжбета медленно обернулась, хмурясь на перевернутую галерею и такие же перевернутые двери.
Якоб не смог встретиться с ней взглядом. Он помнил, как душил ее собственными руками. Выбора не было. Сомнение — как чума в городе: его надо выжечь, пока не расползлось. Но вот она стоит с целой губой и косой, обвитой вокруг головы, что всегда его слегка раздражало, хотя он и не знал почему.
Жужжание мух висело повсюду. От него ныли зубы и колени.
— Какая дверь правильная? — спросила Эльжбета.
— Нет правильных дверей, — пробурчал Якоб, закрывая глаза. — Все ведут в ад.
В ад, который они сами усердно строили.
— Нет пгавийных двегей, — пробормотала голова. — Вше ведут в ад.
— Звучит не очень обнадеживающе, — брат Диас терял спокойствие. Его моральный компас в последнее время бешено крутился, но он все же был уверен, что ад — неверное направление. — Это вообще обнадеживающе?
— Нет, — рявкнул Алекс, сверкнув глазами на Бальтазара.
Маг снова взмахнул руками, будто пытался впрячь невидимых коней, и на этот раз ветерок прокатился по комнате, заставив пламя свечей танцевать, а страницы книг — шелестеть. Барон Рикард приподнялся, слегка оживившись.
