Он подавил тошноту, как подавлял все преграды, несправедливость, неудачи. Он покажет всему миру! История пишется не осторожными!
Стиснув зубы, он снова провел рукой, втягивая воздух ноздрями, втягивая силу в круги. Те звенели, пели, начинали, словно железо в кузнице, слабо светиться.
— Здесь что-то не так, — пробормотал Якоб. — Нам не стоило сюда приходить!
Он побежал из столовой, подальше от вечного жужжания мух. Если его ковыляние можно было назвать бегом: он хватался за правое бедро, почти не сгибая левую ногу. Пошатываясь, он двинулся обратно по мрачному коридору с черно-белыми плитками в виде черепов, мимо щитов, расплющенных ударами, и десятков искалеченных доспехов, застывших в кривом строю. Пролез под сломанной решеткой, мимо разбитых ворот... И вышел на поле боя.
Они были окружены. Фланги прорваны. Где-то гремели барабаны, рога, воющие боевые песни. Гул молитвы «Наш Спаситель» из тысячи глоток. Эльфы были повсюду: призраки в лесу, тени на краю зрения, исчезающие, как дым. Их черные стрелы свистели из чащи, отравленные шепоты. Сбиться с пути — смерть. Ослабить бдительность — смерть. Повернуться спиной — смерть.
— Вперед! — Якоб поднял меч, насколько позволяла боль в плече. Мужество заразительно. Если один покажет его — другие последуют. Страх тоже. Отступление становится бегством. И он снова стал острием копья, врезаясь в гущу схватки. Дождь хлестал, заливая доспехи, намачивая поддоспешник, превращая его в ледяной свинец.
Он уже не понимал, с кем сражается. С эльфами? Литовцами? Сицилийцами? Кастильцами? Пиктами? Ирландцами? Ведьмами из сожженной башни? Монахами из спаленной церкви? Столетия врагов смешались, как краски на палитре безумца.
Он толкался, давил, рычал в тесноте, не различая, мертвые вокруг или живые — все беспомощны, как пробки в потопе. Люди стонали, кусались, били локтями, падали, чтобы быть растоптанными в грязи.
Во рту вкус крови. Вкус смерти.
— Убить ублюдков! — прорычал он, вырывая заклинившую руку с мечом. — Всех до одного!
Вечеринка была в самом разгаре, когда Санни вышла из коридора, готовясь к эффектному входу.
— Та-да! — пропела она, но никто не заметил. Жаль. Она потратила часы на наряд и сверкала, как положено. Гости веселились под высокими сводами столовой, запруженной людьми. На галерее тоже. Все танцевали, смеялись, флиртовали, говорили одно, а подразумевали другое. Улыбки, взгляды, взмахи рук — все как в высокоставной игре социальных шахмат на черно-белом полу. Санни обожала людей, они были такими странными.
Хотела бы и она быть одной из них.
Санни сжимала приглашение. Она так радовалась, получив его.
Кто такая Вигга? Санни почесала затылок. Странно.
Она бросила плащ швейцару, но тот не заметил, и плащ смялся на полу, где кто-то тут же наступил.
— Я здесь, — сказала она, но швейцар проигнорировал грубиянку, принимая пальто у женщины, втиснувшейся следом. Санни заметила: на ней была маска. Потом увидела — маски у всех. Кроме нее.
Она в панике уставилась на приглашение.
— Простите, — пробиралась она боком через толпу, но никто не расступался. — Пропустите! — Ее толкали, наступали на ногу, а когда она задохнулась, чей-то локоть угодил в рот.
— Ты, блять, издеваешься? — прорычала она, но все смеялись над шуткой. Женщина с мускулистыми плечами, растрепанными волосами и надписью на щеке сидела за столом, оживленно беседуя с воздухом.
Санни снова взглянула на приглашение — теперь это был потрепанный цирковой плакат:
Доказательство, что ты оставил след.
Все было слишком ярко и громко. Она слышала мух. Пьяна? Не тошнило, но достоинство точно потеряла. Какая польза от достоинства, если тебя не видят? Какая польза вообще? Если тебя нет для других, то существуешь ли ты?
Оркестр играл ту самую музыку с громкой трубой, под которую ее освистывали и сбивали шутовской палкой. Санни не любила эту мелодию.
В кругу масок гуляки указывали на сгорбленного седого мужчину со шрамами.
— Привет! — Санни щелкнула пальцами перед его лицом. — Мы знакомы?
