— Это было еще до того, как я стала графиней. Потом была авария кареты, пожар, кузена Драгана лягнула лошадь, старший брат выбыл из гонки из-за истории с монахинями, младший начал мочиться синим и сошел с ума... И вот все уже кланяются и величают «Ваша Светлость». Что оставалось?
— Вы справились блестяще, — сказала Батист. — Драгоценности вам к лицу.
— Драгоценности всем к лицу. — Графиня оценивающе подняла бровь в сторону Бальтазара. — И что это ты притащила? Раньше ты любила бедных атлетов и богатых любого сорта. Этот... книжный и высокомерный.
Бальтазар хотел возмутиться, но не мог не согласиться. К тому же он придерживался правила не спорить с теми, у кого ключи от его кандалов.
— Он коллега, а не любовник, — усмехнулась Батист, будто сама мысль была абсурдной.
— И уж точно не любовник, — парировал Бальтазар, копируя ее усмешку, но внутри чувствуя себя глубоко оскорбленным.
Подвал находился под домом, заполненным солдатами в синих ливреях, наперебой салютовавшими графине Йованке. Дом стоял на краю фермы, где мясники забивали овец, напротив амбара с грузами. Вокруг раскинулся лагерь: палатки, костры, кузницы, телеги.
— Я солдат лишь по случаю, — Батист поправила шляпу с увядшим пером, — но похоже, вы воюете.
— Не по своей воле. — Графиня потрепала по щеке запачканного барабанщика. — Ненавижу марши, но меня спровоцировали. А я, знаешь, не оставляю провокаций без ответа.
— Решительного ответа, — добавил Бальтазар, разглядывая осадное орудие с плотниками на раме.
— Проклятый граф Радосав! — выплюнула графиня. — Зануда, ублюдок, угроза обществу, козлиная задница! Так, Игнатий?
Священник кивнул: — Осуждаю выражения, но согласен с сутью.
— Тиран для подчиненных, подхалим для начальства, а с равными — высокомерный упрямец! — Йованка скривилась, будто глотая рвоту. — Его требования, споры... Мои сады, поля, деревни! Дала бы ему мир — захотел бы большего. Теперь он начал войну! Или я? Невежда не понимает слов «нет» или «шутка», но «наглый ублюдок» в моем письме он понял!
Она взглянула на Бальтазара, ожидая реакции.
— Отвратительный болван, недостойный вашего внимания. Желаю вам сокрушительной победы.
— Хм. — Графиня оценила его. — Ваш Дракси сначала не впечатлил, но начинает нравиться. Вам к камням?
— Да... — Бальтазар сглотнул тошноту. — Время поджимает...
— Они близко. Провожу. — Она направилась к частоколу на краю лагеря. — Но будут... сложности.
— Мы уже преодолели многое, — Бальтазар подошел, ступая по грязи. — Нет ничего...
— Эх, — вздохнула Батист.
Долина между лагерями была усеяна овцами (или козами? Какая разница?). На противоположном склоне — частокол, палатки, дым костров. Посредине, в нейтральной зоне, стояли камни — два кольца, часть повалена. В зоне обстрела двух армий.
Бальтазар потер переносицу:
— Черт... побери.
— Вот она, — граф Радосав сжал перчаткой в кулак, глядя через долину на вражеские позиции, — почти в пределах досягаемости. — Он ударил кулаком в ладонь. — Завтра, с удачей, будет битва.
Рыцари наперебой хрипло одобряли, принимая воинственные позы. Мать Винченца и три монаха, таскавшие за ней реликварии, кивали с боевым пылом.
Барон Рикард наклонился к Якобу:
— Битва нам не на руку.
— Нет, — согласился Якоб. Благосклонность графа Радосава и так висела на волоске. В битве он мог проиграть, умереть или увязнуть в кровавом тупике, став бесполезным. Даже победив, он занялся бы пленными, переговорами и самолюбованием. Якоб видел это сотни раз. Благие намерения гниют на кладбище поражений, но тонут и в трясине побед.
В битве их надежды найти принцессу Алексию умрут первыми.
— Мир был бы лучше для всех.
Барон усмехнулся:
— Знаменитый голубь мира Якоб из Торна вновь жаждет прекратить бойню.
Мать Винченца проповедовала обратное:
— Победа предрешена! Чистота вашего дела освящена архиепископом Изабеллой. Вы в ее молитвах в Соборе Рагузы — на рассвете, в полдень и на закате. — Монахи чертили круги на груди, перебирая реликвии и шепча имена святых.
Якоб сделал шаг вперед:
— Утешает, что завтрашние павшие получат отпущение грехов и войдут в рай с благословения Церкви.
Граф нахмурился:
— Ждете потерь?
Якоб уставился на долину: влажные склоны, козы, туман и мегалиты. Выждав паузу, чтобы слова обрели вес, он заговорил:
— Я знал многих могущественных мужей, ваше превосходительство. Императоров, королей. Сражался за одних, против других. Людей, менявших историю. Вроде вас. — Граф изображал скромность, но плохо. Рожденные в мире и роскоши жаждут одобрения воинов. Якоб на это и рассчитывал. — Беда любимых… или боящихся… правителей в том, что им не говорят горькой правды.
Граф окинул взглядом свиту:
— А ты скажешь?
— Я дал обет честности. Выбора нет.
— Говори! Приказываю!
— Битва это азарт. — Якоб вздохнул. Годы забрали силу, но придали вздоху мудрость. — Но сейчас… ваши шансы малы.
Лицо матери Винченцы потемнело, офицеры зароптали, но граф остановил их жестом:
— Почему?
