Дороги в Соноре гористые, местами очень ухабистые, поэтому ехали мы медленно, вздымали тучи пыли, к тому же в автобусе нещадно качало. После часа такой езды одного из наших пассажиров стошнило прямо в салоне, и к вони дизеля добавился запах рвоты. Чтобы перекрыть эту вонь, Большой Уэйд решил закурить сигару, но я, право, не уверен, что от этого стало лучше. Еще через два часа движения в гору автобус остановился, потому что двигатель перегрелся и вода в радиаторе закипела. Нас всех попросили выйти и топать до конца подъема пешком.
Хесус ухитрился отыскать в другом автобусе любителя пеших прогулок, и тот согласился уступить свое место Большому Уэйду.
– Сам Бог надоумил нас взять мальчишку с собой, – сказал мне Джексон. – Я тебе за него по гроб жизни обязан, сынок. – А затем обратился к Маргарет: – Я знаю, что джентльмен обязан предложить свое место леди. Но вы в отличной форме, и надеюсь, в этих обстоятельствах вы меня простите.
– Никаких проблем, Большой Уэйд, – ответила Маргарет. – Я даже предпочту прогуляться, чтобы не нюхать чудовищную смесь блевотины, дизельной гари и сигарного дыма.
Вот так мы, по большей части в молчании, добрели до конца подъема и начали спускаться вниз. Я развлек себя тем, что, прежде чем мы снова загрузились в автобус, сделал несколько снимков окрестностей моей широкоформатной камерой. Пейзаж, если смотреть на него с земли, сильно отличался от того, что я видел с самолета Спайдера Кинга. Он стремительно менялся, и теперь за окнами автобуса была уже не безлесная равнина, в круглые пологие холмы, покрытые бледно-зеленой весенней травой с вкраплениями каких-то ярких полевых цветов. На склонах холмов росли дубы и горные кедры, а по берегам рек и ручейков у подножий пышно зеленели тополя и сикаморы.
Двигатель автобуса рычит так громко, что разговаривать трудно. Впрочем, я и не стремлюсь беседовать, а для развлечения у меня при себе камера и мой блокнот, хотя из-за тряски некоторые строчки похожи на каракули мертвецки-пьяного.
Уже давно стемнело, когда после длинного дня ухабистой дороги… пыли… ремонта проколотых шин наш невеселый караван добрался наконец до лагеря рядом с городком Бависпе, на берегу одноименной речки. Лагерь оборудовали для экспедиции заранее, нас ожидал готовый обед. Все были вымотаны до предела.
Мы быстро поели, перебросились парой слов и разбрелись по палаткам. Сейчас стоит тишина, за исключением, разумеется, храпа Большого Уэйда, но я уверен, что сегодня ночью это не помешает мне уснуть. Темнота по приезде не дала мне рассмотреть окрестности. По дороге в автобусе я размышлял, что, наверно, надо разыскать родителей Магдалены и рассказать им, что приключилось с их дочерью. Но сообразил, что не было случая спросить, как ее фамилия. Да и вообще, что я им скажу?
Неделя выдалась суматошной. Прошла она в приготовлениях и планировании нашей первой вылазки в Сьерра-Мадре. Несколько раз выбирались в однодневные походы в предгорья, чтобы дать акклиматизироваться и людям, и животным. Вдоль реки оборудовали грунтовую взлетно-посадочную полосу с масляными фонарями и ветровыми носками для «воздушных сил» экспедиции, насчитывавших пять самолетов, включая самолет Спайдера, который ежедневно облетал горы, выискивая диких или, как их еще называли, потерянных апачей.
Мне выделили гнедого мула по кличке Бастер, милого и не-тряского, к тому же охотно прощавшего мне отсутствие навыков верховой езды. Хесус получил ослика Мини, на которого вьючили наше фотографическое оборудование. Мальчишка трусил на своем осле позади меня, ни дать ни взять Санчо Панса. Большой Уэйд ехал на крепком гнедом, отчаянно бранясь для услаждения как собственного слуха, так и слуха каждого, кто оказывался в пределах слышимости.
– Дурдом какой-то, – ворчал он. – Заметил кто-нибудь, что ни наш почтенный мэр, ни достославные члены оргкомитета не идут с экспедицией? Нет, вместо себя они посылают толстого, пожилого пьяницу-фотографа, чтобы он угробил остатки здоровья и привез им отпускные фотокарточки.
