«Они не поют, – думает Малин, когда они с Заком направляются к входу в отель. – А ласточки вообще когда-нибудь поют? Голуби воркуют, это я знаю…» Тут она осознает, что мысль о птицах – всего лишь способ не думать о девочках, об оторванной щеке с открытым одиноким испуганным глазом, который снова смотрит на нее, стоит ей подумать о них. Такие красивые были девочки – кажется, так высказался Стенссон, когда они бежали, когда ели сосиски – с очаровательной детской жадностью, полностью поглощенные своим голодом и его утолением, словно это самое главное в жизни».
– Не думай о них, Малин, – во всяком случае, не думай так, – говорит Зак, и она молча кивает.
Они уже вошли в холл и направляются к светловолосой девушке с безупречным макияжем, стоящей за зеркальной стойкой отеля, в которой Малин видит отражение своей голубой юбки и своих белых кед. Она вынимает полицейское удостоверение, спрашивает:
– СЭПО. Где они устроились?
Похоже, на девушку производит сильное впечатление вид Малин – наверное, она узнала ее. Вероятно, не раз видела на страницах газет.
– В зале Фольке Фильбютера на третьем этаже. У них там временный офис.
Малин и Зак ждут возле лифта, уже нажав на кнопку, когда девушка окликает их:
– Не торопитесь! Я должна позвонить и спросить, готовы ли они принять вас.
– Не нужно, – отвечает Малин. – Они знают, что мы придем.
Двери лифта медленно закрываются, и тот скользит вверх.
Стены тесной коморки тоже облицованы зеркалами, и Малин с Заком видят самих себя в тысячах отражений. В лифте ощущается запах торговцев и бизнесменов, и – дзинь! – они приехали, и прямо перед ними видна приоткрытая дверь зала Фольке Фильбютера, и оттуда доносятся голоса, возбужденно переговаривающиеся с характерным стокгольмским акцентом, – голоса людей, убежденных, что они все могут и все знают.
Малин входит.
Его зовут Стигман – на вид лет тридцать, одет в костюм элегантного покроя. Малин видела его сегодня утром возле подъезда Софии Карлссон. Вместе с пожилым, потрепанным типом по фамилии Брантевик он сидит за столом заседаний, на котором, как бы небрежно брошенные, лежат поверх стопки бумаг два «Айфона».
Малин и Зак стоят перед ними в позе просителей, оба раздраженные и злые, как бывает, когда ощущаешь, что не контролируешь ситуацию и ничегошеньки не можешь сделать.
Стигман, чертов клоун, только что рассказал им, что СЭПО послала в Линчёпинг шесть сотрудников, но делом занимаются гораздо большее количество людей, и что их работа сейчас находится в той критической стадии, когда вся информация должна в строжайшем порядке оставаться в кругу сотрудников СЭПО. Поэтому он сожалеет, но они не могут выдать видеозапись из кафе «Сайдуок». И никакой другой информации он им дать не может.
– Должен сказать, что вы молодцы, что так быстро добрались до этой информации. Не ожидал от вас такой прыти.
Малин более всего хочется послать этого клоуна далеко-далеко, крикнуть ему, что пора заканчивать с этой таинственностью – ведь новая бомба может взорваться в любой момент, и, может быть, им удастся этому воспрепятствовать, если им дадут копию этого трижды проклятого видео.
Зак тяжело вздыхает, проводит рукой по своему бритому черепу, потом разворачивается и выходит в коридор.
Малин остается одна перед двумя мужчинами из СЭПО. Они разглядывают ее, как проститутку в амстердамском квартале красных фонарей.
– Но ведь я могу посмотреть видеозапись? Здесь и сейчас?
Стигман качает головой.
– Мне очень жаль, но она в Стокгольме, у меня здесь нет копии, но если б даже она у меня была, я не смог бы вам ее показать.
– Чертова свинья, – выпаливает Малин, не в силах более сдерживаться. – Ты не даешь мне вести расследование! Ты хочешь прочесть об этом завтра в «Афтонбладет»? Или увидеть в новостях? Как СЭПО тормозит ход следствия?
– Делай что хочешь, – отвечает Стигман. – Но мне казалось, что ты умнее. Не очень-то хорошо выглядит, когда силовые структуры начинают выносить в СМИ свои разногласия. Но, возможно, тебе нет дела до своей карьеры?
Угроза – и угроза в ответ.
Бессмысленное хождение по кругу.
– Я знаю, кто ты, – произносит Малин. – И я тебе это еще припомню.
Стигман снова ухмыляется ей.
– Не стоит казнить гонца, – отвечает он, и Малин вдруг понимает, что он прав. Решение по поводу видеозаписи принял не сам Стигман – оно принято кем-то другим, кто считает себя повыше других.
Когда Малин выходит из зала, Брантевик кричит ей вслед:
– Послушайте, девушка! Оставьте эти дела большим парням. Пойдите выпейте кофе. На улице такая отличная погода.
Так они и поступают. Спускаются к Гюлленторгет, заходят в кафе и выпивают по двойному эспрессо. Крепкий кофе очень вкусный, вокруг затишье, а на веранде кафе они вообще одни. Никаких мам с колясками. Никаких безработных. Никаких студентов.
Отсутствие людей делает пустые витрины магазинов на площади еще более выразительными – зияющие окна, за которыми скрываются чьи-то личные трагедии, складывающиеся в рассказ о сегодняшнем дне, о несбывшихся надеждах и лопнувших мечтах, которые для многих стали результатом экономического кризиса.
