Малин раздувает ноздри, чувствует, как те нервно подергиваются, и сидит, уставившись на картину (или это репродукция?), висящую на стене за спиной адвоката.
Она узнает картину, но не может вспомнить, где ее видела. На картине – изображение людей в гамаке, но они нарисованы в виде силуэтов, словно сбежавшие из собственной жизни. Кажется, эта вещь висела в замке Роксо, где они нашли гениального компьютерного выскочку убитым и сброшенным в ров.
Малин хочет погрузиться в картину, но реальность не отпускает ее.
Папа.
Он пока не произнес ни слова, и кажется, что дух мамы порхает по комнате, снова делая его тем безответным существом, которым он часто бывал в ее присутствии.
Но теперь Малин чувствует – он не контролирует ситуацию. И драма, написанная и срежиссированная иными силами, будет разыграна до финала.
Женщина, которую представили как Бритту Экхольм, стоит, повернувшись к Малин, смотрит ей в глаза и начинает говорить.
– Как только что сказал адвокат Стандквист, меня зовут Бритта Экхольм. Более тридцати лет я работаю в интернате «Норргорден» в Хельсингланде. В последние пятнадцать лет – в должности заведующей. В нашем интернате нет стариков; мы существуем в первую очередь для тех детей, о которых не в состоянии позаботиться их родители, – для детей, которые родились с тяжелыми нарушениями или приобрели их в ранние годы жизни. Многие живут у нас очень давно. Наш интернат стал для них родным домом.
«Проклятье!»
Малин уже догадывается, куда клонит женщина, не хочет слушать дальше – или хочет как раз этого? У женщины мягкий голос умелого рассказчика.
– Более тридцати лет я являюсь опекуном Стефана Мальмо.
Мальмо.
Она хочет обернуться к отцу, но не может, хочет крикнуть ему – какого дьявола? Что вы натворили? Что ты натворил? Но она сидит молча, не мешая Бритте Экхольм продолжать свой рассказ.
Мальмо.
Девичья фамилия матери. И весь рассказ женщины и адвоката – как единый выдох, словно кто-то заставлял Малин задерживать дыхание всю ее жизнь, и вот, наконец, она может освободиться от этого и снова дышать.
А что затем?
Затем – невысказанная ярость. Чувство, что ее предали. Украли у нее нечто важное. Нечто, из-за чего она всю жизнь ощущала в себе какую-то незаконченность.
А потом – жажда мести.
– Стало быть, в нашем интернате проживает Стефан Мальмо. Ему тридцать один год, и у него тяжелые функциональные нарушения, как моторные, так и интеллектуальные. Он попал к нам в возрасте нескольких недель и прожил у нас всю свою жизнь. Я здесь, чтобы представлять его интересы при оглашении завещания его матери.
Адвокат откашливается, вытягивает шею и выглядит уже не таким похмельным, но его попытки напустить на себя важность кончаются неудачей – вид у него скорее нелепый.
Бритта Экхольм умолкает, когда Юхан Страндквист продолжает:
– В работе над описью имущества в базе регистрационного учета населения обнаружились другие дети. Выяснилось, Малин, что у твоей матери был сын, которого она отдала при рождении и который теперь имеет право на половину наследства. Правда, дележ произойдет только после смерти твоего отца, но с чисто юридической точки зрения все доли должны быть установлены на нынешнем этапе на случай появления детей от других браков. Я только хочу подчеркнуть, что эту информацию обнаружил я и что она явилась для меня полной неожиданностью.
«Папа.
Ты наверняка знал».
Малин закрывает глаза, делает несколько коротких мощных вдохов, затем произносит:
– Стало быть, этот Стефан Мальмо – мой брат?
– Да, – отвечает Бритта Экхольм.
Лицо без лица, лишенная выражения маска, превращающаяся в человеческое лицо.
– Он твой единоутробный брат, – уточняет Бритта Экхольм.
– Значит, у меня есть младший брат?
Папа. Малин не видит его глаз – есть ли в его взгляде мольба о прощении? Стыд? Он осел еще глубже в кресло, плечи придавлены невидимой тяжестью.
– Все эти годы твоя мать не желала поддерживать с нами контакты. Я неоднократно звонил ей, но она каждый раз сердилась, возмущалась и просила оставить ее семью в покое.
«Мама?
Папа, а ты?
