Тебя как будто нет в кабинете. Словно и адвокат, и женщина из интерната решили презирать тебя.
Брат? Единоутробный брат? Стало быть, папа, ты ему даже не отец? А я – почему мне не сказали, что он есть? А дальше уж я бы сама решила, это, черт подери, мой выбор…»
Малин вскакивает, смотрит на папу, переводит взгляд на незнакомую женщину и кричит:
– Почему, черт подери, вы не связались со мной?! Если он находился у вас в интернате всю мою жизнь, почему вы не позвонили мне? Может быть, я захотела бы пообщаться с братом…
Она осознает, что ее гнев должен быть направлен против отца, однако не может заставить себя прижать его к стене, потребовать объяснений.
– У нас сложилось впечатление, что вся семья хотела, чтобы ее оставили в покое. Твоя мать много раз подчеркивала это. Наша задача состоит в том, чтобы наилучшим образом позаботиться о Стефане.
«База регистрационного учета, – думает Малин и опускается на свой стул. – Если б я хоть один раз в жизни пробила свою собственную семью по базе, то давно бы все сама узнала».
Ясность.
И нереальность – она видит перед собой крошечного мальчика, одиноко лежащего на больничной койке под казенным желтым одеялом, в углу безликой темной комнаты, и никто из его родственников не проявляет к нему никакого интереса.
Комната без любви.
Она снова вскакивает, кричит:
– А ты, ты? Ты ему даже не отец?
Тетка сказала «единоутробный брат».
Папа смотрит в пол.
Адвокат произносит, словно подводя итоги собранию акционеров:
– Твой отец не является отцом ребенка. Отец твоего брата – представитель фирмы по продаже канцелярских товаров, с которым она познакомилась, когда работала на «Сааб».
Папа медленно кивает, словно подтверждая сказанное:
– Она провела с ним одну ночь в Центральном отеле. Отец Стефана Мальмо погиб в автокатастрофе всего несколько месяцев спустя. Когда твоя мать поняла, что забеременела, делать аборт было уже поздно. Довольно долго она отрицала свое состояние, а потом уехала от нас, чтобы скрыть от окружения свою беременность. Ребенка она родила в Хельсингланде, собираясь отдать его на усыновление. Насколько я понимаю, она не хотела скандала, не желала рушить свой брак рождением внебрачного ребенка. Но такой возможности не было, поскольку ребенок родился с тяжелыми функциональными нарушениями. Тут в дело вступило общество, ребенку предоставили место в интернате, а Бритта Экхольм стала его опекуном.
– С тех пор прошло много лет, – продолжает Бритта Экхольм.
Она делает паузу, ровно дышит и смотрит на Малин, словно желая успокоить ее.
В голове у Малин мысли несутся вскачь. «Это ты, папа, отказался принять ребенка? Или она? Наверняка именно мама хотела любой ценой спасти свою трижды проклятую репутацию».
– Стефан совершенно особенный парень, знаешь ли. Тебе полезно было бы повстречаться с ним. Думаю, он был бы рад встрече с тобой, – говорит Бритта Экхольм, и в ее голосе нет ни грамма упрека, никаких обвинений, лишь надежда на что-то новое – может быть, настанет конец одиночеству? Малин чувствует, как на глаза у нее наворачиваются слезы. И тут она делает два шага к папе и бьет его открытыми ладонями – жестко, по голове и по лицу, бьет и не может остановиться, а он даже не пытается закрыться от ее ударов. Потом Малин ощущает, как чьи-то руки обхватывают ее, это адвокат и женщина из интерната, и она понимает, что все это правда, но понятия не имеет, как ей быть дальше, как выйти из всей этой ситуации, – и думает, что должна навестить его прямо сейчас, немедленно.
«Я должна увидеть моего брата и обнять его, показать ему, что я есть, пока не поздно, – потому что кто знает, что этот проклятый мир готовит нам…»
Она поворачивается к двери.
Вырывается из обхвативших ее рук.
Хочет снова ударить.
Но в теле не осталось сил для ударов – во всяком случае, не сейчас.
– Свинья! – говорит она, обращаясь к папе.
Его голова опущена почти до колен.
– Ты – гребаная свинья! Ты все время знал, да? Ты скрывал от меня правду, жирная трусливая свинья… Я ненавижу тебя! Ты отказался взять его к нам? Наверное, ты заставил маму отдать его? Что ты за человек? Чтобы глаза мои тебя больше не видели! – кричит она. – Если ты осмелишься хотя бы позвонить мне или Туве, или кому-то, кто с нами связан, я убью тебя, запомни это!
– Малин, я…
– Заткнись!
– Малин!
– Заткнись!
Она распахивает дверь, хочет, чтобы женщина попросила ее остаться, ведь ей так многое неизвестно, ей так многое надо узнать…
– Гнусная свинья! – кричит она папе. – Ты ни слова не сказал об этом адвокату? Надеялся, что никто ничего не узнает?
Она хочет поехать в Хельсингланд прямо сейчас. В этот интернат. Может быть, тетка попросит ее поехать с ней? В самый темный лес, в комнату, которая ждет света…
Но никто ни о чем ее не просит. Трое в кабинете адвоката сидят молча, им больше нечего добавить, и Малин видит, что женщине стыдно, видит, как та смотрит на папу с презрением, а он сидит молча, как будто стыд залепил ему губы.
Она захлопывает дверь.
Краткий, ни на что не претендующий хлопок.
Делает вдох.
Спрашивает себя: а что теперь?
