Эдмон проснулся рано утром. Уже рассвело, за окном пели птицы, и день обещал быть великолепным. Глядя в ровно выбеленный потолок своей спальни, он вспоминал вчерашний вечер. Это воспоминание было для него чем-то вроде самобичевания, потому как, чем дольше он вспоминал о случившемся, тем больше ненавидел себя. Разве этого он хотел? По дороге сюда, в «Терру Нуару», он клялся себе, что начнет новую жизнь, в которой не будет никакой грязи. Теперь же, он понимал, что, как и многие, в свое время неосмотрительно выбрал себе будущее, потому как оно стало прошлым и не хотело его отпускать. Впрочем, это герцог Дюран тоже понимал, жаловаться было бессмысленно, так как за сложившуюся ситуацию в ответе был только он один. Нужно было взять и изменить что-то, и начать следовало с поездки на «Виллу Роз» и извинения перед Идой, которая будет тысячу раз права, если пошлёт его ко всем чертям вместе с извинениями и унизительными предложениями.
И вдруг, словно бы в противовес раскаянию, в его голове появилась другая мысль, которая уже давно не давала покоя, и которою он всеми силами старался прогнать из своей головы. Он желал заставить виконтессу Воле-Берг измениться и вот, он мог попытаться сделать это. Будет глупо упустить такой шанс. И ещё глупее — воспользоваться. Эта же, безнадежно разочарованная в жизни, сторона его натуры упорно твердила о том, что какой бы выбор он не сделал, в конце концов, он придет туда, откуда начал, как и приходил всякий раз, когда пытался менять свою жизнь.
Но ехать на «Виллу Роз» нужно было в любом случае. А что он будет говорить её хозяйке можно было решить и по дороге, и даже в тот момент, когда он будет стоять и смотреть, со стыдом, или без него, в её голубые глаза. В этот раз, конечно, стоило бы быть осмотрительнее. Хотя он уже столько раз обещал себе, что будет тщательнее подбирать слова при общении с Идой и столько раз умудрялся не сдержать это обещание, что не верил самому себе. Сколько бы он не хотел быть с ней искренним и добрым, сколько не пытался внушить себе, что именно таким нужно быть с девушкой которую любишь, он не мог избавиться от мысли, которую с помощью добродетельных жителей округи внушил себе еще на вечере у Боннов — она не желает ни его доброты, ни его любви, она желает его деньги.
Одевшись, Эдмон вышел из спальни, тихо прикрыв за собой дверь. Многочисленные слуги ещё спали. Слабый, еле доносившийся до восточного крыла, бой часов в гостиной возвестил о том, что наступило шесть часов утра. Бесшумно, как тень, Дюран сбежал по парадной лестнице, и, воспользовавшись своим ключом, распахнул обе створки тяжелых, отделанных искусной резьбой, парадных дверей. Холодный утренний воздух ворвался в темный холл. Заперев за собой двери, Эдмон спустился по каменным ступеням и, уверенно свернув с подъездной аллеи, направился своей обычной тропой, которая вела к вершине его любимого холма.
Было ещё прохладно. Рассветное небо бледно светилось, озаренное лучами восходящего солнца. От травы исходил запах утренней свежести, а в небе кружились жаворонки, напевая свои песни. Эдмон остановился на склоне. До вершины оставалось совсем не много, но идти дальше ему не хотелось, так же, как не хотелось спускаться вниз. Ему хотелось, что бы его жизнь так же остановилась где-нибудь на середине, чтобы был только этот миг, этот холм, склон которого усеян ранними полевыми цветами, этот бледнеющий рассвет и он, стоящий здесь в гордом одиночестве. Сделав ещё один шаг, он внезапно повалился на холодную землю и, перевернувшись на спину, посмотрел в небо, которое расчерчивали утренние птицы.
Перед его глазами снова и снова вставала самая яркая картина детских воспоминаний: почти вечно пьяный отец, выкрикивающий нечленораздельные проклятия в адрес сына, который ловко уворачивался от летящих в него фарфоровых тарелок и ваз. Слуги всегда забивались в самые дальние углы дома и не решались показаться на глаза хозяина и бросали Эдмона на произвол судьбы. Иногда ему удавалось ускользнуть, а иногда отец всё же ловил его и продолжая осыпать проклятиями бил тем, что подворачивалось под руку. После пар ударов Эдмон вырывался и убегал в какую-нибудь дальнюю комнату, прячась в углу и, как собака, зализывал свои раны. А потом домашний ад сменился религиозным пансионом.
В голубом небе, на которое смотрел Дюран, теперь проплыло его первое воспоминание о школе, которая оказалась тем местом, где его научили искренне ненавидеть. Вспомнилась невысокая, сгорбленная фигура седого священника, который был директором и главным благодетелем этого места. Тогда, холодным осенним вечером он встретил на пороге Эдмона, которого привез сам герцог Дюран. В детскую память отчетливо врезалось дергающиеся пламя свечи, которое освещало суровое лицо священника, нагнувшегося совсем низко, чтобы получше разглядеть лицо нового подопечного.
— Сколько ему лет? — спросил директор, и пламя свечи дернулось ещё сильнее.
— Шесть, — холодно ответил отец, даже не взглянув на сына.
