— Он ничего не обещал мне, а значит, ничего и не должен, — безразлично пожала плечами виконтесса Воле. — Он обещал мне только деньги и он мне их дал более чем достаточно. Я обещала ему только удовольствие и отдала обещанное сполна. На этом наши отношения заканчиваются.
— Обществу все равно… — начал Клод, но Ида лишь усмехнулась, и, устало откинувшись на спинку кресла, ответила:
— Да к черту это общество.
— Ты же понимаешь, что никто не будет смотреть сквозь пальцы на твой поступок, — продолжал настаивать Клод.
— И что же они сделают? — мрачно рассмеялась Ида. — Притащат меня к церкви и обрежут волосы? Да, впрочем, даже если бы они и могли это, то что бы ты предложил мне? Пойти на это добровольно? Голова все равно будет отрублена, даже если я сама поднимусь на эшафот и сама положу её на плаху.
— Возможно, покаяние несколько облегчало бы твою вину в их глазах, — неопределенно качнул головой Клод, но виконтесса Воле лишь отмахнулась от этих слов.
— Я не желаю слышать ничего подобного. Особенно из твоих уст Клод. Если наше добродетельное общество полагает, что за мной есть какая-либо вина, то я этой вины за собой не чувствую.
— Я лишь призываю тебя подумать о будущем, — спокойно отозвался Клод.
— Мы все — одна семья, — осторожно произнесла Жюли, поясняя то, что не осмелился высказать вслух их кузен. — Грязь, брошенная в одного из нас, непременно достанет и до всех остальных. Твое покаяние, может быть, несколько облегчит жизнь твоему ребенку. Да и нам всем, если уж быть честными.
Доля истины, и Ида не могла отрицать этого, в словах Жюли была. Да, если бы она склонила голову и признала свое поведение аморальным, заперлась бы на «Вилле Роз», всякий раз краснея от одного воспоминания о пережитом, к её будущему ребенку, несомненно, отнеслись бы чуть более благосклонно. Но никто и никогда, и это виконтесса Воле тоже понимала, не простит этому ребенку его происхождения. При каждом удобном случае об этом происхождении будут напоминать, все с той же высокомерной и вежливой благосклонностью. И ради этого вечного, но доброжелательного унижения она не собиралась жертвовать своей гордостью. Тем более, что она достаточное количество раз смиряла её.
— И о чьей же репутации вы заботитесь? — Ида вызывающе вскинула голову, переводя взгляд с сестры на брата. — О репутации моего ребенка или о своей собственной?
Вновь никто из её родных не желал подумать о том, какую жизнь предполагала вести она сама. Вновь они хотели, чтобы она поступила сообразно их представлениям о том, как нужно и лишь потому, что боялись осуждающих взглядов в свою сторону. Хотя теперь, когда осуждающие взгляды превратились в насмешливые и презрительные, можно было, наконец, дожить жизнь так, как им всегда хотелось. Уже ничто не смогло бы затмить её падение. Любое безрассудство, любой моветон теперь можно было себе позволить: от падшей женщины никто не стал бы ожидать красивых и благородных порывов. Ида всегда желала этой свободы. Не такой ценой, конечно, но теперь было уже не важно.
— Ида, ты не совсем правильно истолковала слова Жюли, — попытался вступиться за кузину Клод. — Если ты позволишь, я попытаюсь объяснить…
— О, Жюли была весьма осторожна в выражениях, — виконтесса Воле насмешливо приподняла брови. — Вряд ли ты сумеешь ее превзойти.
— Тебе не легко в твоем положении, я понимаю это, — спокойно ответил Клод, держась так, словно его не прервали только что самым неподобающим образом.
— Мне претит это снисхождение. Оно подходит тяжелобольным, а не отступникам.
— Общество не будет к тебе снисходительно, — негромко проговорила Жюли, поднимая на сестру несколько раздраженный взгляд. — Наши соседи, конечно, далеки от пуританских взглядов, но ханжество все ещё слишком распространено в этом мире.
— И ни у одного из нас, кроме, пожалуй, Моник, не было хорошей репутации, — кивнула Ида, усмехаясь одним уголком губ. — Тебя всегда считали расчетливой, Клода — ветреным, и дружба с Эдмоном не пошла ему на пользу, а обо мне можно и не говорить.
— Да, наша репутация плоха, но ни у твоего ребенка, ни у Дианы её ещё нет, — продолжал настаивать Клод, сохраняя, однако, необычное для себя спокойствие. — И я не думаю, что стоит усугублять положение.
— И что же, по твоему мнению, мне следует делать? — Ида свела брови к переносице, но насмешки в её потемневшем взгляде стало еще больше. — Я собиралась и вовсе уехать отсюда. Мне кажется, что это единственное, что позволит мне не усугубить положение.
— В дополнение к этому я хотел посоветовать тебе не отвечать на каждое слово, которое будет сказано тебе в спину, — Клод склонил голову и облизнул пересохшие губы. Убедить Иду в чем-либо всегда было непростым делом. — Или хотя бы отвечать не в твоей обычной манере.
— Знаешь, в чем проблема, дорогой брат? — виконтесса Воле откинулась на спинку кресла и устало прикрыла глаза. — В мое раскаянье никто не поверит, каким бы смиренным оно ни было. А если и поверят…
Ида на мгновение замолчала и оглядела свои руки так, словно с ними могло что-то случиться за несколько минут разговора.
