— Я давно думала об этом разговоре, но он не состоялся бы сегодня, если бы я случайно не услышала в городе, что вы твердо решили покинуть нас. Дело в том, что я… — Жозефина запнулась не зная, как продолжить. Пожалуй, даже просить прощение у виконтессы Воле и Жюли было куда проще, чем произнести то, что она собиралась сейчас сказать. — Я поняла, что теперь я могла бы ответить на чувства вашего брата, но мне не хотелось бы делать это до тех пор, пока мы с вами в ссоре. Клод не заслуживает того, чтобы разрываться между нами, потому как мы одинаково дороги ему.
С губ Жюли сорвался удивленный вздох.
— Никогда не думала, что услышу нечто подобное, — прошептала она и её губы тронула легкая, беззлобная усмешка. Ида лишь сдержанно кивнула в ответ на это признание. Да, Клод не заслуживал. Однажды он уже разрывался так между ней и Эдмоном, стараясь сделать так, чтобы обе стороны не чувствовали себя обделенными его вниманием и в наградой за эти старания ему была страшная правда, которую он узнал от посторонних людей.
— Я хочу попросить вас лишь об одном, мадемуазель Лондор… — виконтесса Воле спокойным, почти суровым взглядом смотрела на юную маркизу.
— Жозефина. Прошу, зовите меня Жозефина, — горячо воскликнула мадемуазель Лондор, решительно взмахивая рукой, словно говоря, что не потерпит другого обращения, кроме этого.
— Жозефина, — все тем же спокойным тоном, который более подходил для обсуждения заключаемой сделки между двумя одинаково серьезными дельцами, продолжала Ида, — я хочу попросить вас не причинять моему кузену ещё большей боли. Он пережил достаточно и я хочу, чтобы теперь, в такие непростые для нас времена, он снова страдал. Если вы снова заставите его страдать, то я никогда больше не прощу вас, пусть даже вы будете просить прощение на коленях. Слышите, Жозефина?
— Нет, конечно же нет. Я не хочу причинять ему боль, — поспешно отозвалась юная маркиза и покачала головой так энергично, словно хотела этим показать твердость своих намерений. — По крайней мере умышленно, как я делала это раньше. Напротив, я хочу попытаться сделать его счастливым.
— Боюсь, ваша мать этого ни за что не допустит, — усмехнулась Жюли.
— Я знаю, — сокрушенно кивнула Жозефина и тут же решительно добавила: — Но если придется, я пойду против её воли и она не сможет меня остановить.
Эти смелые слова вызвали непроизвольную улыбку и у Иды, и у Жюли. В Вилье-сен-Дени каждый знал, что слово маркизы Лондор непререкаемо и спор с ней могли себе позволить либо натуры уж слишком решительные, либо никоем образом от неё не зависящие. Были, конечно, люди, которым маркиза бы никогда в жизни не подумала навязывать свою волю, но таких людей было не много и почти не было здесь, на Марне. Пожалуй, лишь герцог Дюран, Клод и Ида могли с гордостью называться теми, к кому маркиза Лондор не стала бы подступаться со своими просьбами, каждая из которых была фактически приказом, выполнение которого не требовало отлагательств. И то, что теперь не кто-то, а единственная дочь маркизы, которая никогда и ни в чем не прекословила матери, говорило о том, что маркиза Лондор медленно, но неизбежно, теряет свой авторитет. Конечно, революционный дух в Жозефине мог успокоится очень быстро, но сам факт того, что она подумала о том, что может не согласиться со своей матерью в таком вопросе, как любовь, значил многое. Возможно, наконец настали те времена, когда хоть что-то в Вилье-сен-Дени могло измениться, пусть даже и само спокойное, привычное течение жизни должно было измениться навсегда.
Часы в гостиной пробили и Ида, улыбнувшись сказала, переводя взгляд с Жозфеины на сестру:
— Что ж, предлагаю выпить чая в честь нашего примирения и дружеского союза, который, надеюсь будет крепким и долгим.
— Я с удовольствием присоединюсь к вам, — Жозефина благодарно склонила голову. Пусть это предложение было сделано лишь из вежливости, она не могла отказать этой семье, потому как ещё несколько минут назад горячо и искренне предлагала им свою дружбу. Даже не смотря на то, что её сейчас по приказу матери, несомненно, искал весь штат слуг. Но, в конце концов, она только что объявила о том, что собирается пойти против воли матери, если та откажется принять и понять её чувства, а по сравнению с этим опоздание на чай казалось, да, в сущности и было, незначительным пустяком.
— Может быть, пока Люси подает чай, ты хочешь взглянуть на Диану? — внезапно проговорила Жюли. — Ты ведь ещё не видела её.
Этот жест невиданного благородства со стороны сестры поразил даже Иду, которую трудно было удивить каким бы то ни было человеческим поведением. Жозефина и вовсе, кажется, потеряла дар речи, и лишь согласно кивнула.
***
— Как ты думаешь, почему она поступила так? — спросила Жюли, неторопливо покачивая на руках малышку Диану, которая глядела на мать широко раскрытыми глазами. Ида, не отворачиваясь от зеркала, перед которым она расчесывала волосы, готовясь лечь спать, пожала плечами и ответила:
— Должно быть, она сказала правду.
