Жюли и Ида тем временем от безысходности разговаривали с мадам Бонн. Точнее слушали, потому что говорила исключительно мадам, причем обо всем подряд, начиная от последней столичной моды и заканчивая политикой. Переходы между темами были настолько резкими, что следить за сутью разговора было почти невозможно. Впрочем, Ида и не пыталась, так как была сосредоточена на безотрывном наблюдении за вновь прибывающими.
— И я считаю, что это самое главное. Мадемуазель Воле, вы, кажется, говорили, что разделяете подобную точку зрения? — внезапно спросила мадам Бонн, поворачиваясь к девушке.
Ида вздрогнула, вырванная из мира своих мыслей, и, рассеянно посмотрев на собеседницу, ответила:
— Я с вами совершенно согласна. Это, несомненно, важнее всего.
— Ты хоть знаешь, с чем согласилась? — шепнула Жюли, наклоняясь к Иде.
— Понятия не имею, — так же тихо ответила ей средняя виконтесса Воле.
Мадам Бонн улыбнулась, удостоверившись в том, что её слушают, и, внезапно кивнув головой в сторону хозяйки, которая приветствовала гостей, негромко сказала:
— О, вы только взгляните, кто явился.
Ида рефлекторно повернула голову, следя за взглядом мадам Бонн, и взглянула на новоприбывшего гостя. Это был Дюран, как всегда элегантный и невероятно красивый. На нем был темно-серый редингот с поднятым воротником и белый шарф, аккуратно сколотый булавкой с каким-то темным камнем. Руки затянуты в черные, отливающие матовым кожаным блеском перчатки. Его вороной арабский жеребец нетерпеливо рыл передними копытами землю и мотал головой, уже готовый понестись во весь опор, но ждущий приказания своего хозяина.
Мадам Бонн ждала реакции на свои слова, поэтому средняя виконтесса Воле гордо и зло поджала губы, что относилось скорее к кокетливо улыбающейся и смеющейся Жозефине. Ида уже была готова разорвать в клочья любую девушку, которая только посмотрит на него или скажет ему хоть одно слово, а с мадемуазель Лондор у неё вообще были сложные отношения. Впрочем, как и со всеми девушками округи. У Иды никогда не было подруг и иногда ей становилось от этого невыносимо грустно. Ей не с кем было поделиться, не у кого было порыдать на плече, не у кого было попросить совет и дать совет тоже было некому. А мадам Бонн, между тем, расценила этот жест Иды, как полный презрения по отношению к герцогу.
— Вы знаете, я ведь кое-что о нем узнала. Не специально, конечно же, — шепотом поведала она, наклоняясь поближе к Жюли и кивая в сторону Дюрана. — Вы, наверное, слышали от вашего кузена, что они познакомились в Лилле? У меня в Лилле есть знакомая, довольно хорошая знакомая, и я в одном письме совершенно случайно обмолвилась о нём. В свете я слышала, что о нём говорят ужасные вещи. Разумеется, я считала всё это просто грязными слухами, но когда он появился здесь, и я его увидела… Он очень меня насторожил, потому что он слишком богат, а самое главное — слишком красив, для того, чтобы иметь хорошую репутацию. И моя знакомая рассказала мне, что он очень много путешествовал по Европе, переезжал из города в город, и нигде подолгу не задерживался. Женщины кидались ему на шею, а он воспринимал это как само собой разумеющееся. Да, впрочем, по нему легко сказать, что от недостатка женского внимания он никогда не страдал. А мужчин это обычно портит. Он замешан во множестве скандалов, в которых также участвовали женщины, а иногда и девицы из очень даже хороших семей.
Жюли настороженно взглянула на мадам Бонн, и та склонила голову, говоря этим, что всё сказанное ей — чистая правда. И, честно говоря, Жюли верила этим словам. В свете она и сама слышала отголоски этих сплетен, но ей никогда не приходило в голову, что она может столкнуться с их непосредственным участником лицом к лицу. Более того, героя тех рассказов она никогда не воспринимала как своего возможного соседа и вообще как живого человека.
— Кроме того, самые милые и обходительные молодые люди чаще всего оказываются самыми развращенными, — продолжала мадам Бонн. — Поэтому, Жюли, я бы посоветовала вам и вашим сестрам держаться от него подальше. Особенно Иде. Потому что, мне кажется, что она, как бы это сказать, не знает, когда нужно остановиться. Кроме того, она ведет себя слишком свободно, и он может сделать не те выводы, какие бы следовало. Надеюсь, вы понимаете, о чем я?
Жюли кивнула. Она прекрасно всё понимала. Парижский свет, может быть, и живет скандалами, но на Марне им нет места. Здешняя жизнь слишком тиха и однообразна и должна оставаться таковой. Искоса Жюли взглянула на Иду, но та уже о чем-то тихо, но эмоционально беседовала с Клодом и Жеромом.
— А теперь прошу меня простить, но мне нужно быть рядом с дочерью. Не хочу её оставлять в одиночестве, когда он здесь. Ведь моя Анжелика так наивна! — мадам Бонн, казалось, едва не пустила слезу от умиления собственной дочкой.
***
