Вдалеке мерцают немногочисленными огоньками Любушки, а у меня сердце из груди едва не выскакивает. Как там Маша? Может быть, пока мы ехали, ей стало лучше? Я очень хочу в это верить, но… не верю. Материнское сердце чует — дело плохо.
Родной дом встречает тёмными окнами и слабым светом из дверей гаража. Шура расхаживает по двору с моей Машей, завёрнутой в плед, и мурлычет песенку. Но дочка не спит — постанывает тихонько. И, кажется, ей совсем плохо.
— Температура не спала? — я врываюсь во двор и тянусь забрать дочь у соседки.
— Э-э, не-не-не! — она почему-то отворачивается, прижимая к себе Машу. — Лучше пусть папаша… — бурчит.
— В смысле?! — возмущению моему нет предела. — Отдай мне Машу! — хочу потрогать лоб дочки, но соседка снова уворачивается. — Шура!
— Погоди, Лер, — между нами материализуется Ян. — Я сам, — забирает у соседки малышку.
А она висит в его больших руках, как тряпочка. Боже! Я никогда не видела, чтобы Маше было так плохо… Но дочь мне отдавать тут никто не собирается. Шура вручила Машу папе, а тот уже улепётывает с ней в конец огорода.
— Куда?! — кричу, разрывая ночную деревенскую тишину.
Я успеваю сделать всего несколько шагов по деревянному трапику, и соседка ловит меня за руку. Соседские собаки, и так на нервах из-за детского плача, поднимают лай ещё громче.
— Пусть идёт, — заявляет Шура. — Он знает, что делать.
То, что происходит, в голове не укладывается. Эти двое слетели с катушек! Маше нужно вызвать скорую! Укол поставить… Или в больницу везти. Я не знаю! Но точно не тащить её на задки огорода в одеяле!
— Шура, отпусти, — я стараюсь держать себя в руках и говорю тихо.
Но соседка разжимать пальцы не собирается. Она почти силой тащит меня в дом, приговаривая, мол, отец сейчас Маше нужен. Я вообще ничего не понимаю. Просто схожу с ума. Слушаю, как заливается плачем дочка где-то в темноте и, кажется, сердце вот-вот не выдержит. В груди жжёт до боли, голова кругом.
Шура заводит меня на веранду, усаживает на стул и, вздохнув, смотрит с сочувствием:
— Просто жди.
— Но… — округлив глаза, собираюсь возмутиться.
— Тише! — прикладывает палец к губам. — Борю уже два раза будили, — тоже делает большие глаза.
— Объясни, что происходит! — шиплю требовательно.
— Вот Ян вернётся и объяснит, — решительно отрезает Шура. — Или покажет. А я тебе могу только чай предложить. С ромашкой.
С хренашкой! Вскакиваю со стула, а соседка грудью закрывает мне проход к двери. Чёрт с тобой, золотая рыбка. Рыкнув, я иду к окну. Пытаюсь разглядеть хоть что-нибудь в темноте — естественно, не выходит.
Но плача дочери я больше не слышу…
***
Не самая плохая ночь для первого оборота дочери. И всё же не полнолуние. В полнолуние всё прошло бы как по маслу — раз-раз и готово. Но тут придётся постараться. Ещё и зуб лезет с температурой — так себе бонус.
Маша хоть и маленькая ещё, но держится стоически. Пока нас с Лерой не было рядом, она поплакала, а потом, видимо, почувствовала, что родители близко, и решила страдать тихо. Стонами маму едва до обморока не довела.
У меня до сих пор перед глазами стоит испуганное бледное лицо Леры. А Маше на деле не так уж плохо. Когда я уносил дочь, она кричала, но это потому, что ей очень хотелось, чтобы мама тоже пошла с нами. Нельзя. У Маши уже щенячий пушок на щеках и глаза поменяли цвет. Хорошо, что Лера не заметила. Оборот — зрелище не для слабонервных. Особенно, если считаешь оборотней «шуткой».
Расстилаю на влажной траве плед, в который была завернута Маша, и усаживаю ее на него. Шура заранее сняла с девочки одежду — она ей сейчас точно не нужна. Всё готово к обороту. Я не готов. Никогда в жизни так не волновался. Мотор в груди ухает, на лбу испарина, поджилки трясутся. Как пацан какой-то!
— Ё-моё… — хриплю, пытаясь унять мандраж. — Давай, Маш, — коряво уговариваю дочку, — начинай уже. Пора.
Пора, да. И ещё как! Маша похожа на белоснежного йети — она в человеческой ипостаси, но с волчьим пушком по всему телу. Красивый будет волчонок. Белая шерсть досталась дочери от той женщины, что её родила. Назвать северную волчицу Катю матерью я даже в мыслях не могу. Но Маша на неё похожа. Сильно. Дай луна, чтобы сходство ограничилось только внешностью.
— Ма! — выдаёт дочка и куксится.
С телом дочери сейчас происходят естественные, но не самые приятные процессы. Ей это не нравится. Возможно, немного пугает.
— Давай вместе? — встаю на четвереньки.
Обращаться я не стану — только одежду зря рвать, но показать, как надо начинать нужно обязательно. Я уже однажды учил этому… сестру.
Пара нехитрых «приёмчиков» — и дочь зеркалит мою позу. Умница! Она отлично ладит с инстинктами и через несколько минут случается то, чего я так долго ждал.
Мой мандраж на пике превращается в большую радость. Стою и лыблюсь, как идиот, глядя на маленький пушистый белый комочек. Маша — чудо! Вертится на пледе, пытаясь изучать новое тело. С хвоста, конечно. Лапки пока не слишком твёрдо держат её, но всё равно шустрая. Выглядит дочь забавно и трогательно.
