Якуб с трудом открыл глаза. Пульсирующая боль молотком стучала в затылке. Во рту оказался плотно забитый кляп. Дышать было тяжело из-за сильного запаха серы, разъедавшего ноздри. Он попробовал пошевелиться и не смог. Когда зрение окончательно прояснилось, взору предстал давешний щедрый пассажир, сидевший недалеко лицом к нему в его же пролётке, что была развёрнута кормой к попавшему в переплет извозчику.
— Ну, здравствуй ещё раз, супермен. — Последнее слово поляк не понял, он всё пытался выбраться. Но вскоре, поняв, что крепко связан по рукам и ногам, успокоился и стал осматриваться.
Он сидел раздетым до белья на опушке лиственной рощи, спиной прижавшись к дереву, за ствол которого были заведены его руки и связаны. Босые ноги чуть выше ступней также были крепко связаны между собой верёвкой, длинный конец которой лежал аккуратно свёрнутыми кольцами рядом. Проследив взглядом, Якуб понял, что верёвка привязана к задней оси его пролётки. Почуяв недоброе, он попытался закричать, но из-за кляпа получалось лишь протяжное мычание.
— Ну что, голубчик бубенчатый, оклемался? — Торопов скорчил добродушно-сочувственную мину, обтирая руки пучком травы от серной мази, которой щедро смазал усы кучера. — Давай знакомиться. Ты — Яшка-Лях. Я про тебя премного наслышан. Как же, жених из женихов, писаный красавец, правда, немного ревнивый, ну, да это ничего. А ещё стукачок и взяточник, заплативший полицаю за устранение невиновного человека. Но это тоже ещё ничего.
Изменив тон на недовольный, и стараясь, чтобы слова имели вес кирпичей, Тёма продолжил.
— Вот только с человеком ты не угадал. Человечек-то мой оказался. И теперь по твоей милости, хотя нет — глупости — у меня возникли проблемы. Вот об этих делах наших скорбных и будет сейчас дальнейший долгий разговор.
Тёма специально подчеркнул интонацией слова «долгий разговор» и продолжил.
— Сразу же обрисую тебе ситуацию, дабы не оставалось вредных… — Тёма на мгновение замолчал, словно подбирая слово. — иллюзий. Во-первых, зачем такая длинная верёвка. Чтобы мне не пришлось за тобой бегать. Ведь разговор предстоит до крайности сурьёзный. А ещё для того, чтобы лошадь успела разогнаться, прежде чем она натянется, чтобы гарантированно оставить от тебя ножки да рожки. — Последнее было сказано словно при чтении сказки ребёнку.
— Слыхал, небось, что кинетическая энергия равна половине массы лошади, умноженной на квадрат её скорости? Нет? Тогда придётся поверить мне на слово, порвёт она тебя, Яшка, как промакашку. — Артём криво и снисходительно ухмыльнулся. При этом он подошёл к дуге упряжи и срезал ножом все бубенчики и ленты. — Во-вторых, ты, брат, совсем не знаешь, где сейчас находишься. Поэтому, сразу скажу, что место очень глухое. Полицаев и грибников нет. Помочь, окромя меня, тебе некому. А помогу ли я — зависит от твоего поведения.
— О! Смотри, грибочек. — Тёма поднял из травы заранее спрятанный «мухомор», который он успел сварганить из помидора и чищеных семечек. — Ты есть не хочешь, не? Ну, тогда я сам. Нонче мухоморы превосходные уродились. Уж поверь мне, я в этом толк знаю.
С этими словами он положил помидорную шляпку себе в рот целиком, чтобы не было видно сока, и изобразил на лице вкусовое блаженство в лучших традициях школьного драмкружка, при этом краем глаза наблюдая за Яшкой. Тот перестал мычать и ошарашенно наблюдал за своим пленителем. Покончив с реквизитом, Тёма удовлетворённо продолжил.
— Не боись! Я, можно сказать, бессмертный. Ой! Да что это всё "я" да "я"! Давай теперь послушаем тебя. Только, чур, не кричать. А то лошадь испужается, рванёт… И не поговорим мы туточки, пока ты жив. А очень, знаешь ли, хочется. А то в другом месте жарковато, понимашь… — "Понимаешь" было сказано с выражением лица, исключающим разночтения. — Если кричать не будешь — кивни.
Кучер растеряно кивнул. Постоянный сильный запах серы заставлял слезиться глаза и жег горло, но больше всего внушал ему животный, мистический ужас от столь очевидного знака близости Преисподней.
— Ну, во-о-от. — Протянул Артём, вынув кляп. — Теперича расскажи мне, как ты будешь отдавать мне деньги. Сразу все или по малой толике?
— Ка… Кие деньги? — Тяжело дыша, хрипло спросил Оснецкий. Несмотря ни на что, он оставался крепким мужиком и пусть бывшим, но все же лейб-гвардейцем. — Я тебя первый раз в жизни вижу. Ничего я тебе не должен!
— Тсссс! — Тёма приложил холодный клинок финки к губам пленника на манер пальца. — Первый раз — не последний. Видишь ли, мил человек, паренёк, которого ты на проспекте прессанул и приземлил на нары, должен был принести мне сегодня приличную сумму денег. А из-за тебя он теперь мне её не отдаст. Значит, спрос с тебя, родной. Логично?
Лезвие медленно переместилось ниже и принялось за пуговицы на Яшкиной рубахе. Тот, в бесплодной попытке отстраниться от острого клинка, вжался в дерево.
— О, милок, да на тебе и креста нет. Это хорошо. Что ж ты, безбожник, что ль?
— Нет, я верю в…
Торопов, войдя в роль, на ходу сымпровизировал. Легко шлепнув пленника ножом по губам, с мрачной ухмылкой изрек:
