— Я ушла, потому что оставаться с тобой было невыносимо, — прошептала она, сдерживаясь из последних сил. — Я не могла открыть тебе свою душу, потому что не была уверена, что смогу ее потом закрыть.
— А может быть, и не стоило ее закрывать?
— Открыть, закрыть, мы не могли оставаться вместе, если нас связывало только горе, а не любовь. Мы были молоды и наивны. Я мечтала о карьере жокея, а ты должен был стать королем.
На Дэнила снова накатило чувство полнейшей безысходности. Да, он будущий король и в силах защитить страну, а вот любимую женщину и ребенка не может.
— Мы потеряли ребенка, — сказал Дэнил, повернувшись к Мейсон, пытаясь дать ей понять, что он имеет в виду.
— Мы его не потеряли, — сердито ответила она, смахнув горячие слезы со щек. — Он нас нигде не ждет. Он умер, Дэнил. И с этим ничего не поделаешь.
— Ничего? — переспросил он, порывисто поднимаясь и увлекая ее за собой к двери, ведущей в сад. — Пошли.
Он отомкнул замок и распахнул старинную деревянную дверь.
Она вошла в большой сад и замерла.
Все остановилось.
Ее дыхание, ее сердце… Высокие эвкалипты гордо стремились в небо. Ароматы цветов, запах мяты и меда ласкали обоняние, плетистые зимние розы с алыми бутонами вились по кирпичным стенам.
В центре сада стояла высокая, в рост человека, статуя коня. Шахматная фигура, которая когда-то свела их вместе, выглядела очень натурально. Детали каменной резьбы были такими реальными, такими живыми. Имя, которое они придумали первенцу, тоже было связано именно с рыцарем. Она направилась к нему, ступая по каменной дорожке, по которой Дэнил, должно быть, много раз ходил за эти годы. Мейсон потянулась к длинной морде коня, обхватив ладонями его твердую каменную щеку, словно та была живой. Ее тонкие пальцы скользили по грубо обтесанному камню, в изумлении ощупывая детали.
— Мы всегда будем его помнить, — тихо сказал Дэнил. — Мы будем о нем говорить. Любить его. И не позволим нашему горю перевесить нашу любовь. И он будет здесь с нами каждый день.
— Это ты все сделал? — спросила она.
— Это было первое, что я сделал, когда вернулся в Терхарн из Америки. Мне это было необходимо, чтобы помнить его и тебя.
Это было прекрасное, волшебное место. Виноградные лозы и зимние розы оплетали постамент статуи. Первые лучи восходящего солнца пробивались из-за горизонта, окрашивая маленький сад в красивые мягкие золотистые, оранжево-лимонные и пурпурно-розоватые тона, цветы только начинали раскрываться под нежным прикосновением солнечных лучей. Возможно, Дэнил прав. Что, если за все это время она только глотала свое горе и душила свою любовь? Ее любовь к их ребенку и ее любовь к нему?
— Когда это ты успел набраться мудрости? — с легкой улыбкой спросила она.
— Я всегда был мудрым, Мейсон, — уверил ее он.
— Он был бы очень красивым, наш малыш, — сказала Мейсон, глядя на статую.
— Так и есть, — согласился Данил.
— Но он никогда не должен был быть единственной причиной, по которой мы были вместе.
— А он и не был, — ответил Данил. — По крайней мере, для меня.
Слезы свободно потекли по ее щекам, падая на платье и сверкая среди хрустальных бусин.
Каждая слеза очищала душу Мейсон и уносила с собой ее сожаление, печаль и боль, позволяя горю превратиться в любовь к своему сыну. Данил обнял ее, позволив выплакать горе, которое она столько лет носила в себе. В его объятиях она чувствовала себя спокойной и защищенной. Этот человек когда-то украл ее сердце, а теперь его вернул.
Данил вел Мейсон через пустынные залы летнего дворца, а в душе у него царило смятение. Он думал, что откровенный разговор о прошлом поможет ему. Данил надеялся, что наконец-то избавится от этого… Он искал в уме слово, которое подошло бы для передачи всех его эмоций и физических ощущений, и не находил.
Он молча провел Мейсон в ванную комнату королевских апартаментов. Вернувшись в гостиную, он подошел к бару и налил себе виски, несмотря на раннее утро.
Любимые утренние часы не приносили успокоения.
Она плакала. На мгновение он испугался, что она не сможет остановиться. Впервые с тех пор, как он решил, что пора окончательно расстаться с прошлым, он задался вопросом, не совершает ли он величайшую ошибку в своей жизни. Ее горе не шло ни в какое сравнение с тем, что испытывал он сам. Он подавил проклятие, рвавшееся наружу. Какой же он дурак. Наивно было думать, что, избавившись от боли и горя, он сможет обрести свободу. Впервые за все эти годы Данил был вынужден признаться себе в том, что ему никогда не освободиться от Мейсон Макоулти. А хотелось ли ему этого на самом деле?
Он услышал, как отворилась дверь ванной, но не посмел обернуться, хотя всем телом ощущал присутствие Мейсон.
Он был уверен, что она чувствует то же самое. Похоже, невидимая нить связала их навеки.
Желание обладать друг другом росло с непреодолимой силой. Данил обернулся и схватил ее за запястья, не давая ей дотянуться до него.
