За последние две недели я узнала Сандера с разных сторон и не могла сказать, какая его черта нравится мне больше всего. Естественно, у него были и свои слабости, как у всех нас. Однако мы дополняли друг друга, и это меня пугало.
Сердце бешено колотилось. Ладони вспотели.
Все просто. Очень просто. И не нужно врать.
Я влюблялась в Сандера.
Понятия не имею, вынесу ли я, если он меня оставит. Возможно, только у меня возникли эти чувства. Все-таки он Александер Скоген. В его мире много женщин, особенно тех, что больше подходят ему и его стилю жизни.
Вот поэтому, и только поэтому, я заставила каждую мышцу лица застыть и превратиться в неподвижную маску. Я не хотела выдавать свои чувства и надеялась, что Сандер не сможет прочитать мои мысли, которые, казалось, написаны у меня на лбу. Колени дрожали, когда я повернула голову, и наши взгляды встретились. На одно мгновение мне показалось, что я заметила какой-то блеск в глубине его глаз.
Изумление? Удивление? Но было там и что-то другое, бесконечно нежное, что подарило мне много надежды. Я боялась падения с высоты, боли от удара, если сейчас по уши влюблюсь в него.
А потом он улыбнулся, просто так. Это типичная улыбка Сандера, которая с первого взгляда пленила меня.
И я все это время защищалась от нее. Говорила себе, что рациональная часть меня сильнее, чем физические ощущения, которые он во мне вызывал.
Ох, Нора, ты так безнадежно потеряна.
После возвращения с «Приключений на рафтинге» мы с Норой и секунды не провели наедине. По пути домой нам не представилось возможности обсудить события в хижине. Не наедине.
В моей голове мелькали картинки. Губы, касающиеся губ, запах ее кожи, тонкие волоски на ее затылке, ощущение ее волос на моей груди, наше сердцебиение. При одном только воспоминании о Норе, лежащей рядом со мной, мне хотелось наклониться к ней и украсть поцелуй. Поцеловать ее, почувствовать, удержать в объятиях.
Когда Грегори через два с половиной часа поездки на автобусе наконец добрался до маленькой площадки перед пансионатом, с которого все началось две недели назад, я наконец осознал, что это значит. Время почти истекло, песок в часах почти закончился.
Стал ли я умнее? Нет.
Я все еще не был уверен, нужно ли идти по следам моего отца. Хочу ли я однажды взять на себя его роль. Вижу ли себя на его месте, во главе концерна, название которого было анаграммой моей фамилии.
Выйдя из автобуса, я глубоко вдохнул чистый воздух. Теплые солнечные лучи ослепили меня. Я закрыл рукой глаза и позволил себе насладиться моментом.
Это незнакомое место, которому вначале я так противился, стало близким моему сердцу. От мысли, что придется его оставить, во рту появился неприятный привкус. Мне не хотелось уезжать.
Я нахмурился.
Это что-то новое.
Дикие танцы в Осло, вечеринки в тайных клубах Монако, прогулки на яхтах вдоль Лазурного Берега, учеба в Кембридже или время, проведенное в Мюнхене у Хеннинга, когда мне приходилось присматривать за Ари. Это было своеобразным способом искупить свою вину за скандал, в котором я отчасти был виноват.
Ни в одном из этих мест я не чувствовал себя таким уравновешенным и полноценным.
Из-за Норы ли я так хорошо себя чувствовал? Я пробежался взглядом по площадке, пока не нашел ее чуть в стороне от других, вытаскивающих сумки из автобуса. Нора общалась с Грегори, поднявшим поляризационные солнечные очки на гладко выбритую голову. Нора сняла с волос резинку и завязала их в свободный пучок. Казалось, что они близки, и на секунду я почувствовал что-то вроде укола ревности. Я машинально сжал кулаки и ощутил жжение в животе.
Это не было на меня похоже. Я не ревную. Как правило.
Прежде всего потому, что это очень иррационально.
Обручальное кольцо и фотография семьи на лобовом стекле автобуса гласили о том, что Грегори – семейный человек и, скорее всего, не только давний коллега Норы, но и друг. Возможно, кто-то, напоминающий отца.
Но мне хотелось, чтобы Нора и меня одарила улыбкой, от которой на ее щеках появлялись ямочки, поделилась со мной тайнами и страхами, чтобы мы со всем вместе справились.
Решившись, я взял свой рюкзак, забрал со стойки администрации ключ от комнаты и поднялся наверх, чтобы побыть одному. С самим собой. Моей головой. И чувствами.
Я бросил взгляд на телефон. Мне написал Хеннинг.
Ответный вопрос я задал лишь потому, что сейчас не было настроения говорить о себе. Хеннинг это понял. Как и всегда.
