По сути, именно к этому сводился одинокий призыв Черчилля. Но в 1930-е годы до времени признания пророков еще было довольно далеко. И поэтому британские руководители проявили редчайшее единодушие, охватившее весь политический спектр, и отвергли предупреждения Черчилля. Исходя из предположения, что разоружение, а не готовность к отпору являлась ключом к миру, они относились к Гитлеру как к психологической проблеме, а не как к стратегической опасности.
Когда в 1934 году Черчилль настаивал на том, что Великобритании следует отреагировать на перевооружение Германии строительством Королевских военно-воздушных сил, правительство и оппозиция были едины в своей издевке. Герберт Сэмюэл так говорил от лица либеральной партии: «Может показаться, что мы занимаемся не разработкой здравых и обоснованных рекомендаций… а… беззаботно играем в бридж. …Все эти формулировки опасны»[400]. Сэр Стаффорд Криппс с высокомерным сарказмом выразил позицию лейбористской партии:
«Кое-кто может представить его себе в облике старого средневекового барона, смеющегося над идеей разоружения всех баронств его страны и подчеркивающего, что единственный путь сохранения им и его феодальными последователями своей безопасности и своих коров состоит в том, чтобы иметь как можно более мощные вооружения»[401].
Консервативный премьер-министр Болдуин полностью завершил неприятие идеи Черчилля, когда сообщил палате общин, что «не оставил надежды либо на ограничение вооружений, либо на запрет некоторых видов оружия». По мнению Болдуина, точные сведения о мощи немецких военно-воздушных сил «чрезвычайно трудно» получить, хотя он так и не пояснил, почему так[402]. Тем не менее он был уверен в том, что «речь вовсе не идет о быстром достижении Германией равенства с нами»[403]. Болдуин не видел «оснований в данный момент для тревоги и еще меньше для паники». Относясь к цифрам Черчилля, как к «раздутым», он подчеркнул, что «нет непосредственной угрозы перед нами или перед кем-либо еще в Европе в данный момент — так что нет никакой реальной опасности»[404].
Франция пыталась найти убежище в наборе слабеньких союзов, превращая выданные в 1920-е годы в одностороннем порядке гарантии Польше, Чехословакии и Румынии в договоры о военной взаимопомощи. Это означало, что данные страны будут отныне обязаны прийти на помощь Франции, даже если Германия пожелает свести счеты с Францией перед тем, как повернуть на Восток.
Это был пустой и, по существу, патетический жест. Союзы как французские гарантии молодым слабым государствам Восточной Европы имели свою логику. Но они не годились для того, чтобы служить своего рода договорами о взаимной помощи, которые поставят Германию перед риском ведения войны на два фронта. Союзники Франции были слишком слабы, чтобы сдерживать Германию на востоке; наступательные операции с целью облегчения положения Франции исключались вообще. Подчеркивая неуместность этих пактов, Польша уравновесила свои обязательства перед Францией договором о ненападении с Германией, так что в случае нападения на Францию официальные обязательства Польши взаимно исключали бы друг друга, или, точнее сказать, они давали Польше свободу действий в выборе того альянса, который давал ей наибольшие выгоды в момент кризиса.
Новое франко-советское соглашение 1935 года продемонстрировало весь диапазон французской политической и психологической деморализации. До Первой мировой войны Франция охотно шла на политический альянс с Россией и не успокаивалась до тех пор, пока не добилась того, что политическое взаимопонимание превратилось в военный пакт. В 1935 году положение Франции в стратегическом смысле было намного слабее, а нужда в советской военной поддержке стала совершенно отчаянной. Тем не менее Франция неохотно заключила политический альянс с Советским Союзом, решительно отвергнув переговоры на уровне военных штабов. Даже в 1937 году Франция не допускала советских наблюдателей на свои ежегодные маневры.
Существовали три причины для столь равнодушного поведения французского руководства, лишь увеличивавшего врожденное недоверие Сталина к западным демократиям. Первая заключалась в том, что они опасались, как бы слишком сильное сближение с Советским Союзом не ослабило необходимые для Франции связи с Великобританией, без которых ей не обойтись. Вторая причина состояла в том, что восточноевропейские союзники Франции, находившиеся между Германией и Советским Союзом, были не готовы допустить советские войска на свою территорию, затрудняя тем самым поиск темы для значимых переговоров между французским и советским военными штабами. И последняя относится к 1938 году, когда французские руководители были до такой степени напуганы Германией, что опасались, как бы штабные переговоры с Советским Союзом, по словам тогдашнего премьер-министра Шотана, «не вызвали бы объявление войны Германией»[405].
