Безусловно, потрясенный тем, что генерал обращается к главе государства по какому бы то ни было поводу, а тем более по вопросу исключительной политической важности, Сталин решил, тем не менее, не изменять своим привычкам и не отказываться от бесплатных политических подношений. 1 апреля он ответил Эйзенхауэру, что согласен с его оценкой; он тоже считает Берлин стратегически второстепенным интересом и выделит лишь незначительные советские силы для его захвата. Он также согласился и на то, чтобы местом встречи назначить Эльбу в общем районе Дрездена. Получив подобный дар, Сталин не преминул продемонстрировать, что он правильно расставил свои политические приоритеты. В противоположность заверениям, данным Эйзенхауэру, он приказал главный удар наступления советских сухопутных сил нацелить на Берлин, дав маршалам Жукову и Коневу две недели для подготовки атаки, которая, по словам Сталина в письме Эйзенхауэру, не начнется вплоть до второй половины мая[573].
К апрелю 1945 года, два месяца спустя после Ялты, нарушения Сталиным Ялтинской декларации об освобождении народов Европы стали вопиющими, особенно применительно к Польше. Черчилль дошел до того, что направил слезное письмо «моему другу Сталину». Соглашаясь с предложением Сталина о том, что в новом польском правительстве не должен участвовал ни один человек, враждебно относящийся к Советскому Союзу, Черчилль упрашивал включить в его состав некоторых из членов польского правительства в изгнании, находившегося в Лондоне, которые удовлетворяли бы его требованиям. Но к этому времени одного лишь отсутствия враждебных чувств к Сталину было недостаточно; подходило лишь
«…Мы не можем поэтому удовлетвориться тем, чтобы к делу образования будущего Польского Правительства были привлечены люди, которые, по Вашим словам, «не являются решительно настроенными против русских», или чтобы от такого участия были устранены лишь те, которые, по Вашему мнению, являются «лицами крайне недружелюбными по отношению к России». Оба эти критерия нас не могут удовлетворить. Мы настаиваем и будем настаивать на том, чтобы к консультации об образовании будущего Польского Правительства были привлечены лишь те, кто на деле доказал свое дружественное отношение к Советскому Союзу, кто честно и искренне готов сотрудничать с Советским государством»[574].
Определения «на деле» и «дружественное» были, конечно, применимы только к членам Польской коммунистической партии и из их числа только тех членов партии, кто был в полном подчинении у Москвы. Но через четыре года даже старые коммунисты, которых заподозрили в националистических чувствах, были подвергнуты чистке.
А существовала ли альтернативная стратегия вообще? Или, быть может, демократические страны делали все от них зависящее с учетом географических и военных реалий того времени? Это навязчивые вопросы, так как по прошествии времени все, что уже случилось, кажется как бы неизбежным. Чем больше становится разрыв во времени, тем труднее представить себе альтернативный исход или доказать его возможность. А историю нельзя прокрутить назад, как кассету кинопленки, к которой можно по желанию приклеить другой конец.
Предотвратить восстановление границ 1941 года представлялось практически невозможным. При условии более динамичной западной политики можно было бы, конечно, добиться определенных коррективов, даже возврата какой-либо формы независимости балтийским государствам, возможно, связанным с Советским Союзом договорами о взаимопомощи и имеющим на своей территории советские военные базы. Если такой вариант и был достижим, то только в 1941-м или 1942 году, когда Советский Союз находился на грани катастрофы. И, само собой разумеется, Рузвельт не был склонен обременять советских разработчиков политики столь малоприятным выбором в тот момент, когда Америка, еще не успев вступить в войну, больше всего опасалась советского краха.
Однако после Сталинградской битвы вопрос будущего Восточной Европы можно было выдвигать смело, не опасаясь ни советского краха, ни сепаратного мира с Гитлером. Тогда и следовало сделать усилие по определению политической структуры территорий, находящихся за пределами советских границ, и добиться для них статуса, какой был у Финляндии.
