18 декабря, через полтора месяца после венгерской трагедии, Даллес на пресс-конференции разъяснил мотивировку, лежавшую в основе реакции Америки на восстание. Поразительно, но он все еще пытался заверить Советский Союз в мирных устремлениях Америки: «…мы не имеем ни малейшего желания окружить Советский Союз полосой враждебных ему государств и возродить к жизни так называемый «санитарный кордон», который в основном был создан французами по окончании Первой мировой войны в целях окружения Советского Союза враждебными силами. Мы ясно обозначили нашу политику по этому вопросу в надежде на осуществление тем самым эволюции — мирной эволюции — государств-сателлитов в направлении подлинной независимости»[803].
По смыслу это было удивительное заявление. Что же такое, в конце концов, представляла собой политика сдерживания, как не попытку окружить Советский Союз силами, способными противостоять его экспансионизму? В равной степени примечательным был извиняющийся тон Даллеса непосредственно сразу же за демонстрацией советской жестокости в Венгрии и одновременным бряцанием оружием на Ближнем Востоке. На пресс-конференции в Австралии 13 марта 1957 года Даллес прямо обобщил американский подход. Юрист в глубине души, он аргументировал свои доводы на факте отсутствия каких бы то ни было юридических обязательств: «…не было никакого основания для оказания нами военной помощи Венгрии. У нас не имелось обязательств совершать это, и мы не думаем, чтобы подобные действия оказали бы помощь народу Венгрии или народам Европы или всем остальным в мире»[804].
Даллес продолжал не замечать сути дела. Вопрос не носил юридического характера; он заключался не в том, выполнила ли Америка свои обязательства, а в том, действовала ли она в соответствии со своими собственными заявлениями.
Провозгласив универсальную миссию, Америка неизбежно должна была столкнуться с нестыковками своих принципов и своего национального интереса. Пересечение Суэца и Венгрии стало одним из подобных случаев. Величайшей американской мечтой всегда была внешняя политика, которая преодолевает все препятствия путем убеждения и ставит во главу угла универсальные принципы. Тем не менее на протяжении десятилетия американские политические деятели были в отчаянии из-за противоречивости, порождаемой мировым лидерством, — из-за уступок ради сомнительных предприятий, составляющих основу повседневной дипломатии, а также из-за внимания, которое следует уделять мнению союзников с совершенно иными историческими перспективами. Суэц, казалось бы, предоставил возможность исправить этот недостаток и привести политику в соответствие с принципом. Сама по себе боль, связанная с выступлением против ближайших союзников, послужила своего рода покаянием, поскольку содействовала возврату к изначальной моральной чистоте помыслов Америки.
Венгрия оказалась более сложным случаем, так как требовала применения силы в любой форме. И все же американские руководители не желали рисковать жизнями американцев ради дела, как бы сильно не бившего по их совести, но не связанного непосредственно с защитой интереса американской безопасности. Принцип не допускает двусмысленности и не имеет градаций. Применительно к Суэцу Америка могла настаивать на применении моральных заветов, поскольку последствия не таили для нее прямого риска. В Венгрии пришлось учитывать факторы реальной политики, как это сделала бы на месте Америки любая другая страна, потому что настоятельное требование соблюдения принципов могло бы повлечь за собой неизбежный риск возникновения войны, быть может, даже ядерной. А когда на карту ставятся человеческие жизни, то государственный деятель обязан объяснить своему народу и самому себе, как соотносятся риски и интересы, как бы расширительно они ни толковались. Советский Союз был, бесспорно, готов идти на бо́льшие риски ради сохранения своих позиций в Восточной Европе, чем те, на которые были готовы отважиться Соединенные Штаты ради освобождения Венгрии. Уйти от этого уравнения было невозможно. С точки зрения риторики перед восстанием американская политика по отношению к Венгрии была, безусловно, слабой. С точки зрения национальных интересов отказ пойти на риск возникновения войны был одинаково неизбежен и уместен, — хотя он и не объясняет нежелания повысить издержки советской интервенции невоенными средствами.
Наслоение вопросов о Венгрии и о Суэцком канале установило координаты следующей фазы холодной войны. Советский Союз сумел сохранить свои позиции в Восточной Европе; демократические страны — включая и Соединенные Штаты — несколько ослабили свои позиции на Ближнем Востоке. Советский Союз нашел путь обойти сдерживание. В тот самый день, когда его войска громили Будапешт и бои по-прежнему продолжались, Хрущев угрожал Западной Европе ядерным нападением и призывал Соединенные Штаты к совместным военным действиям на Ближнем Востоке против их ближайших союзников. Соединенные Штаты бросили Венгрию на произвол судьбы в море исторической эволюции, а своих союзников — с чувством беспомощности.
