Когда стало ясно, что Америка не будет сопротивляться сооружению стены посредством применения силы, Западный Берлин и Федеративная Республика испытали некое подобие шока, произведенного столкновением с реальностью, существование которой предполагалось подсознательно, но не признавалось открыто. Не позднее чем после венгерской революции, должно было бы стать ясно, что Запад не будет бросать военный вызов существующим сферам влияния. Брандт должен был заявить позже, что его «восточная политика», приведшая к признанию восточногерманского режима, была порождена разочарованием в реакции Америки на строительство стены. Однако, по всей вероятности, шок в Германии был бы еще сильнее, если бы усилия срыть стену привели к войне. Даже Аденауэр заявил Ачесону, что он не желал бы, чтобы Берлин защищали при помощи ядерной войны, прекрасно отдавая себе отчет в том, что не существует другого средства защитить его.
Обе сверхдержавы продолжали маневрировать, пытаясь уточнить как свои обязательства, так и их пределы. В июле Кеннеди, значительно увеличив американский оборонный бюджет, призвал резервистов и отправил дополнительные силы в Европу. В августе 1961 года, когда стена была уже построена, Кеннеди направил 1500 военнослужащих по «автобану» через советскую зону, провоцируя Советы на то, чтобы они их остановили. Прибыв беспрепятственно, войска были встречены восторженной речью вице-президента Джонсона, который прилетел заранее, чтобы их приветствовать. Генерал Люсиус Клей, герой Берлинской блокады, отец воздушного моста 1948 года, был назначен личным представителем президента в Берлине. Кеннеди ставил на карту авторитет Америки в вопросе о свободе Берлина.
Хрущев вновь собственными маневрами загнал себя в такой же тупик, как и во времена администрации Эйзенхауэра. Его пустые угрозы вызвали такую американскую реакцию, которой он, как оказалось, уже не в состоянии противостоять. Сообщения от полковника Олега Пеньковского, знаменитого американского «крота» в системе советской военной разведки, раскрывали тот факт, что высокопоставленные советские офицеры были целиком и полностью осведомлены об отсутствии надлежащей боевой готовности и часто ворчали в обществе друг друга по поводу безрассудных выходок Хрущева[840]. Еще в 1960 году Эйзенхауэр раскусил хрущевский блеф, сказав как-то посетителю, что в случае войны его гораздо больше заботило бы радиоактивное заражение местности от собственного оружия, чем возможность ответного удара со стороны Советского Союза. Став президентом, Кеннеди быстро понял, что Советский Союз уступает в общей стратегической мощи.
Состояние дел шло на пользу той стороне, которая желала бы сохранить статус-кво. В то же время Кеннеди был еще более откровенен, чем Эйзенхауэр, высказываясь по поводу нежелания идти даже на самый незначительный риск возникновения ядерной войны из-за Берлина. По пути домой после встречи с Хрущевым в Вене он выступил со следующими размышлениями: «…представляется особенно глупым рисковать гибелью миллиона американцев по поводу спора за право доступа по автобану… или в связи с тем, что немцы хотят воссоединения Германии. Если бы я собирался угрожать России ядерной войной, то по гораздо более крупным и важным поводам, чем эти»[841].
Стратегия Эйзенхауэра бралась из первоначального сценария сдерживания. Он стремился блокировать Советы в любой ситуации, когда они бросали бы вызов Западу. Цели Кеннеди были более амбициозными. Кеннеди надеялся положить раз и навсегда конец советско-американскому конфликту путем прямых переговоров сверхдержав — и использовать Берлинский кризис как поворотный пункт. Таким образом, Белый дом при Кеннеди настаивал на большей гибкости дипломатии по Берлину и, в случае необходимости, даже на ее одностороннем характере. Для Эйзенхауэра Берлин был вызовом, который надо было выдержать и перетерпеть; для Кеннеди это была промежуточная станция на пути осуществления его плана достижения нового мирового порядка. Эйзенхауэр или Даллес выступили бы с рецептами, как отвести конкретную угрозу; Кеннеди желал ликвидировать постоянное препятствие к миру.
Различным было также и отношение обоих президентов к НАТО. В то время как Эйзенхауэр командовал объединенными силами в Европе в военный период, Кеннеди участвовал в войне на Тихом океане, где американские усилия носили в гораздо большей степени национальный и односторонний характер. Кеннеди не был готов предоставлять союзникам право вето на переговорах и, поистине, предпочитал иметь дело непосредственно с Советским Союзом, что со всей очевидностью следует из президентской директивы государственному секретарю Дину Раску, датированной 21 августа 1961 года, то есть через неделю после возведения Берлинской стены:
