Хотя вьетнамская политика Кеннеди во многих отношениях была продолжением политики Эйзенхауэра, существовали важные отличия. Эйзенхауэр рассматривал конфликт с точки зрения солдата — как войну между двумя различными образованиями, Северным и Южным Вьетнамом. Для команды Кеннеди нападения Вьетконга на Южный Вьетнам не представлялись традиционной войной, а скорее псевдогражданским конфликтом, характерной чертой которого стало сравнительно новое явление в виде боевых действий партизанского характера. Предпочтительным для команды Кеннеди решением было строительство при помощи Соединенных Штатов Южного Вьетнама в государство — в социальном, политическом, экономическом и военном плане — так, чтобы оно смогло нанести поражение партизанам, не ставя под угрозу американские жизни.
В то же время команда Кеннеди трактовала военный аспект конфликта даже в еще более апокалиптических тонах, чем ее предшественники. В то время как Эйзенхауэр рассматривал военную угрозу Вьетнаму сквозь призму обычной войны, команда Кеннеди полагала — как выяснилось, преждевременно, — что между Соединенными Штатами и Советским Союзом уже существует «ядерный тупик», что делает всеобщую войну, по словам министра обороны Макнамары, немыслимой. Администрация была убеждена, что наращивание вооружений не даст коммунистам возможности вести ограниченные войны типа корейской. Методом исключения она пришла к выводу, что партизанская война является предвестником будущего, а противостояние ей станет главным испытанием способности Америки осуществлять сдерживание коммунизма.
6 января 1961 года, за две недели до инаугурации Кеннеди, Хрущев охарактеризовал «национально-освободительные войны» как «священные» и пообещал им советскую поддержку. С точки зрения родившейся при Кеннеди политики «новых рубежей» это обещание воспринималось как объявление войны надеждам на придание нового акцента отношениям Америки с развивающимся миром. Сегодня речь Хрущева широко воспринимается как нацеленная против идеологических мучителей из Пекина, которые обвиняли его в отходе от ленинизма, поскольку он только что в третий раз продлил срок действия ультиматума по Берлину и поскольку часто высказывал разные оговорки в отношении ядерной войны. В тот момент, однако, Кеннеди в своем первом послании конгрессу «О положении в стране» 31 января 1961 года рассматривал речь Хрущева как доказательство наличия у Советского Союза и Китая устремлений к мировому господству — устремлений, которые они убедительно отчетливо подтвердили совсем незадолго до этого»[925].
В сентябре 1965 года точно такое же недоразумение случится уже при Джонсоне применительно к Китаю, когда министр обороны Китая Линь Бяо[926] в своем манифесте о «народной войне» громко объявил об «окружении» промышленных держав мира революциями в странах «третьего мира»[927]. Администрация Джонсона истолковала это как предупреждение относительно возможности китайской интервенции на стороне Ханоя, игнорируя подтекст, имеющийся у Линя, а именно необходимость для революционеров «опираться на собственные силы». Подкрепленное утверждением Мао относительно того, что китайские войска не направляются за границу, это заявление к тому же еще и намекало достаточно отчетливо, что Китай не намерен больше участвовать в коммунистических освободительных войнах. Похоже, обе стороны извлекли из войны в Корее один и тот же урок, и они были преисполнены решимости больше подобных вещей не повторять.
Толкования коммунистических заявлений администрациями Кеннеди и Джонсона заставляло рассматривать Индокитай как нечто большее, чем просто одну из многочисленных битв в холодной войне. С точки зрения политики «новых рубежей» Индокитай являлся
