«Факт заключается в том, что его (Линдона Б. Джонсона) военные цели ничем не ограничены: они предлагают установление мира во всей Азии. При таких ничем не ограниченных целях невозможно выиграть войну ограниченными средствами. А поскольку наши цели не ограничены ничем, мы, несомненно, «потерпим поражение»[955].
Для того чтобы символически обозначить неприменимость традиционных категорий мышления к Вьетнаму, Липпман поместил слова «потерпим поражение» в кавычки, тем самым подчеркивая тот факт, что Вьетнам не играет никакой роли в плане американской безопасности. Согласно этому мнению, уход укрепил бы глобальные позиции Америки.
Такая точка зрения уже была высказана в 1966 году, когда сенатор Фулбрайт критиковал Соединенные Штаты за то, что они поддались «упоению силой», перепутав свою «силу с добродетелью, а основные обязанности с универсальной миссией»[956]. Менее чем за два года до этого Фулбрайт упрекал де Голля за «запутывание ситуации», предлагая сделать Вьетнам нейтральным. Уже тогда Фулбрайт предупреждал, что подобный курс «может породить непредвиденную цепь событий, (так как) она (Франция) не является ни крупной военной, ни крупной экономической силой на Дальнем Востоке и в силу этого вряд ли окажется в состоянии контролировать или просто по-большому влиять на события, которые может обусловить ее инициатива». В 1964 году Фулбрайт увидел лишь два «реалистических» варианта событий: «расширение конфликта тем или иным способом» или «возобновление усилий по укреплению мощи Южного Вьетнама с тем, чтобы успешно вести военные действия в их нынешнем масштабе»[957].
Что же произошло всего лишь за два года, что заставило сенатора понизить статус Вьетнама с жизненно важного до периферийного? И почему это отразило высокомерие, с которым администрация Джонсона тем временем отнеслась к обеим рекомендациям Фулбрайта? Руководители Америки, верные своим национальным традициям, не были довольны прекращением американской помощи Вьетнаму по причинам безопасности, что рано или поздно позволило бы начать дебаты по поводу затрат и выгод этого дела. Рассматривая проблему через призму внедрения демократии в Юго-Восточной Азии, они отказались от какого-либо логического конца в этом деле — и, как бывает всегда, — на пути выхода из него.
Противники войны шли тем же путем, что и руководители, ведшие ее, только в противоположном направлении. Они начинали, строя свои умозаключения на чрезвычайно практической основе: войну выиграть нельзя, издержки превышают получаемые выгоды, и Америка перенапрягается. Но эти критики, являвшиеся порождением того же самого американского идеализма, быстро перевели критику в моральную плоскость, разделив ее на две стадии. Во-первых, вели критику, исходя из того, что с моральной точки зрения нет существенной разницы между Ханоем и Сайгоном, тем самым ловко расправились с идеологическими причинами войны. Во-вторых, истолковывали настойчивость Америки в плане продолжения войны как отражение не ущербных практических суждений, а моральной гнили основы американской системы. В результате политика, пользовавшаяся поначалу почти всеобщей поддержкой, превратилась в течение двух лет в символ осуждения нравственности всей американской внешней политики, а через некоторое время в критику самого американского общества.
В период после окончания Второй мировой войны Америке повезло в том, что ей никогда не приходилось делать выбор между моральной убежденностью и стратегическим анализом. Все ее ключевые решения с готовностью оправдывались как способствовавшие распространению демократии, так и обеспечивавшие сопротивление агрессии. Южный Вьетнам, однако, даже с самой большой натяжкой нельзя было причислить к демократическим странам. Все режимы, последовавшие за режимом Нго Динь Зьема, чувствовали себя как бы в осаде; южновьетнамские генералы, до того времени малоизвестные для общественности, совершенно не стремились проверить уровень собственной популярности на выборах. Убедительным аргументом мог бы служить тот довод, что новые правители Сайгона не настолько репрессивные, как ханойские. Действительно, этот аргумент приводился довольно часто, но его никогда не принимали всерьез. Моральный релятивизм был неприемлем для нации, воспитанной на вере в абсолютную противоположность между добром и злом.
