В-третьих, демократическая страна не может вести серьезную внешнюю политику, если соперничающие внутренние группировки не будут проявлять минимум сдержанности по отношению друг к другу. Если победа над внутренними оппонентами становится единственной целью политики, исчезает согласие. Никсон был убежден в том, что главной ответственностью президента является защита национального интереса, даже если это шло вразрез с мнением самых активных инакомыслящих внутри страны, — а возможно, особенно в таких случаях. И тем не менее Вьетнам показал, что президенты не могут вести войну одним лишь административным приказом. Столкнувшись с принимавшими насильственные формы демонстрациями, с резолюциями конгресса, постоянно подталкивавшими к одностороннему выводу вооруженных сил, а также с враждебным отношением средств массовой информации, Никсон должен был бы обратиться к конгрессу в самом начале срока пребывания на посту президента, обрисовать свою стратегию и потребовать четкого одобрения своей политики. А если он не мог заполучить подобное одобрение, ему следовало потребовать проведения голосования по поводу прекращения войны и тем самым вынудить конгресс принять на себя всю полноту ответственности.
Как уже упоминалось ранее, Никсон отверг подобный совет, так как чувствовал, что история никогда не простит ему ужасающих последствий того, что он считал добровольным отказом от ответственности, возложенной на исполнительную власть. Это было честное — действительно в высшей степени моральное и интеллектуально правильное — решение. Но в американской системе сдержек и противовесов бремя, принятое на себя Никсоном, не должно было возлагаться на одного человека.
В период войны во Вьетнаме Америка вынуждена была смириться с существованием пределов ее возможностей. На протяжении почти всей истории страны исключительность Америки провозглашала моральное превосходство, подкрепляемое материальным изобилием нации. Но во Вьетнаме Америка оказалась вовлеченной в войну, ставшую неоднозначной с моральной точки зрения, в которой материальное превосходство Америки по-крупному не играло никакой роли. Идеальные семьи, украшавшие телевизионные экраны 1950-х годов, являлись группой культурной поддержки для морального благородства Даллеса и возвышенного идеализма Кеннеди. Столкнувшись с противодействием в своих устремлениях, Америка стала заниматься самокопанием и обратилась против самой себя. Безусловно, ни одно другое общество не имело бы такой же уверенности, по сравнению с американским обществом, в отношении своей в конечном счете целостности, чтобы вот так пойти на разрыв страны на части, будучи при этом в полной уверенности в том, что они способны вновь воссоединиться. Ни один другой народ не повел бы себя так бесцеремонно в своем риске идти на разрыв, чтобы затем вызвать новое возрождение.
С точки зрения непосредственного результата внутренняя драма была трагедией; однако в долгосрочном плане душевные страдания могли стать той ценой, которую Америка обязана была заплатить с тем, чтобы соотнести свое моральное совершенство, вдохновившее так много начинаний Америки, с потребностями международного окружения, менее благоприятно настроенного и более сложного, чем когда-либо в прошлом.
Опыт Вьетнама оказался прочно впечатан в американское общественное сознание, в то время как история, похоже, приберегла для себя наиболее наглядные уроки. После периода самокопаний Америка возродила уверенность в себе, а Советский Союз, несмотря на внешне монолитный вид, заплатил смертельную цену за моральное, политическое и экономическое перенапряжение. После экспансионистского рывка Советский Союз завяз в противоречиях и наконец-то развалился.
Эти события наводят на довольно ироничные размышления о природе уроков истории. Соединенные Штаты вошли во Вьетнам с целью поставить преграду тому, что они считали руководимым из единого центра коммунистическим заговором, и потерпели поражение. Из этого поражения Америки Москва сделала вывод, которого так опасались сторонники «теории домино», — что историческое соотношение сил сместилось в ее пользу. В результате она попыталась осуществить экспансию в Йемен, Анголу, Эфиопию и, в конце концов, в Афганистан. Но в этом деле она поняла, что геополитические реальности точно так же применимы к коммунистическим обществам, как и к капиталистическим. Фактически, будучи менее жизненно стойким, советское общество испытало перенапряжение, породившее не катарсис, как в Америке, но распад[992].
Остается вопрос: двигались бы события в том же направлении, если бы Америка просто оставалась пассивной и предоставила исторической эволюции самой противостоять коммунистическому вызову? Или такое самоустранение дало бы импульс и убежденность в неизбежной победе коммунизма, которого было бы достаточно, чтобы задержать, а может быть, и остановить крах Советов?
