Авторы политики сдерживания — Ачесон, Даллес и их коллеги, — несмотря на всю свою искушенность в вопросах внешней политики, воспринимали творение рук своих в основном под теологическим углом зрения. Они полагали, что советское стремление к мировому господству является врожденным, и не считали советских лидеров подходящими партнерами по переговорам до тех пор, пока Кремль не откажется от своей идеологии. А поскольку основная задача американской внешней политики рассматривалась как обеспечение возможности свержения Советов, всеобъемлющие переговоры или даже дипломатическая подготовка к ним полагались бессмысленными (если не аморальными) до тех пор, пока достижение «позиции силы» не приведет к перемене советских целей.
Общество, лишенное опыта в области неразрешимых конфликтов и обладающее всепобеждающей верой в компромисс как средство разрешения споров, оказывается в затруднении, когда от него требуется сохранять терпение при осуществлении такого серьезного курса. Многие из тех, кто верил в моральные постулаты Ачесона и Даллеса, пытались ускорить наступление переговоров заявлениями о том, что советская система уже переродилась или уже собирается переродиться. Стремление американской общественности положить конец конфронтации сделало даже неумолимых последователей концепции сдерживания уязвимыми по отношению к изменениям в обстановке, как это отражалось в так называемом «духе Женевы» или «духе Кэмп-Дэвида», когда государственным секретарем был Даллес.
Согласно учению «психиатрической школы», советские лидеры не слишком отличались от американских в своем стремлении к миру. Они вели себя непримиримо отчасти потому, что Соединенные Штаты вынуждали их чувствовать себя неуверенно. «Психиатрическая школа» призывала к терпению с тем, чтобы усилить миролюбивое звено советского руководства, которое, как утверждали, делилось на «ястребов» и «голубей» почти точно так же, как и американское правительство. Общенациональные дебаты во все большей степени сводились к вопросу о масштабах предполагаемых внутренних перемен в Советском Союзе, но они не были способны разрешить изначальную дилемму, состоящую в том, что политика сдерживания, не знавшая компромисса между конфронтацией и статус-кво, никогда не давала ответа на вопрос, о чем вести переговоры.
К началу 1970-х годов обеим этим школам мысли бросил вызов новый радикализм. Подход Генри Уоллеса времен 1940-х годов был возрожден из небытия и снабжен новыми ярлыками, порождавшими гораздо более удивительную риторику, ставящую концепцию сдерживания с ног на голову. Новый радикализм не только доказывал, как и его предшественники, что Америка не имеет морального права выступать против коммунизма, но и утверждал, что противостояние коммунизму на самом деле коммунизм только укрепляет. В соответствии с концепцией нового радикализма, коммунизм не следует сдерживать, его следует оставить. Поскольку в конце концов сама история нанесет ему поражение, если он его заслуживает.
Описывая марш на Вашингтон, романист Норман Мейлер обобщил подобную точку зрения, защищая безоговорочный уход из Вьетнама: «…если коммунисты победят в Азии… возникнут фракции, раскол и секты. …Поэтому оставить Азию будет точно равносильно достижению баланса сил. …Чем большей будет экспансия коммунизма, тем громаднее будут встающие перед ним проблемы, тем более слабыми будут его попытки завоевать весь мир. В экспансии коммунизма содержится фактор его собственного сдерживания»[998].
Утверждая, что коммунизм скорее будет побежден, лучше всего и, возможно, только благодаря своим собственным победам, а не противодействию со стороны Америки, новый радикализм проповедовал нечто противоположное сдерживанию. Имея в виду, что если перенапряжение является основой коммунистической слабости, то чем далее будет продвигаться коммунизм, тем очевиднее, что он развалится. Заявление о том, что в неучастии Америки в деле сопротивления коммунизму лежат семена победы над ним, поистине является писательским парадоксом.
Поэтика Мейлера была подкреплена гораздо более умудренными знаниями аналитиками, которые уже не выражались так своеобычно. Теория конвергенции, поддержанная таким интеллектуальным тяжеловесом, как Джон Кеннет Гэлбрейт[999], по сути дела, утверждала, что было бессмысленно для Америки идти на большие риски в противостоянии коммунизму, когда оба общества неминуемо приобретут все большее и большее сходство в силу естественного хода событий.
Отношения между Востоком и Западом зашли в тупик. Традиционная концепция сдерживания привела к безвыходному положению с дипломатической точки зрения. Ее главной альтернативой оставалась ересь, которая предполагала отказ от всех фундаментальных положений поколения политики сдерживания. И все же ни один ответственный американский президент не мог так просто вверить судьбу страны предполагаемым силам истории. В конце концов, не был утешением для Карфагена тот факт, что через несколько сот лет после того, как он будет стерт с лица земли римскими завоевателями, Рим тоже исчезнет.
