Одной из причин, почему не последовало реакции на сигналы Мао, была существенная переоценка Китаем значения личности Эдгара Сноу в Америке. Сноу, американский журналист, издавна симпатизировавший китайским коммунистам, считался пекинскими лидерами лицом, пользующимся особым доверием в Соединенных Штатах по китайским делам. Вашингтон, однако, воспринимал его как инструмент в руках коммунистов и не был готов доверять ему свои тайны. Жест Мао, поставившего Сноу рядом с собой на трибуне на параде по случаю китайского Дня независимости в октябре 1970 года, выпал из нашего поля зрения. То же самое произошло с интервью, данное Мао Цзэдуном Сноу в декабре 1970 года, во время которого тот пригласил Никсона посетить Китай либо туристом, либо американским президентом. Хотя Мао распорядился, чтобы его переводчица передала свои записи Сноу (чтобы удостовериться в точности перевода), Вашингтон так и не узнал об этом приглашении до того момента, когда вопрос, связанный с визитом Никсона, уже через несколько месяцев после этого был урегулирован по другим каналам.
Тем временем в декабре 1969 года в Варшаве возобновились контакты между Соединенными Штатами и Китаем. И они оказались не более удовлетворительными, чем те, что имели место в прошлом. Никсон проинструктировал Уолтера Стессела, исключительно способного и осторожного американского посла в Варшаве, обратиться к китайскому поверенному в делах на первом же протокольном мероприятии, куда будут приглашены оба, и попросить его о возобновлении переговоров на уровне послов. Такая возможность предоставилась Стесселу 3 декабря 1969 года при довольно необычных обстоятельствах: на показе югославской моды в варшавском Дворце культуры. Китайский поверенный в делах, не имеющий абсолютно никаких инструкций на случай обращения к нему американского дипломата, поначалу просто убежал. И только когда Стессел в прямом смысле загнал в угол его переводчика, он смог передать сообщение. К 11 декабря поверенный в делах, однако,
И почти сразу же они зашли в тупик. Повестка дня, включавшая в себя стандартные вопросы каждой из сторон, не оставляла места для рассмотрения базовых геополитических проблем, которые, с точки зрения Никсона, — и, как выяснилось, также Мао Цзэдуна и Чжоу Эньлая, — должны были определять будущее китайско-американских отношений. Более того, эти вопросы отфильтровывались американской стороной посредством утомительных консультаций с конгрессом и ключевыми союзниками, что значило, что прогресс, если вообще таковой мог бы наметиться, окажется трудным и подверженным множеству табу.
Результатом переговоров в Варшаве явилось то, что они породили гораздо больше споров внутри правительства Соединенных Штатов, чем на встречах сторон. Никсон и я испытали своего рода чувство облегчения, когда узнали, что Китай прерывает переговоры на уровне послов в знак протеста против американского удара по лагерям в Камбодже в мае 1970 года. С тех пор обе стороны стали искать более подходящий канал. Эту потребность затем удовлетворило пакистанское правительство. Кульминацией этих происходивших в ускоренном темпе контактов стала моя тайная поездка в Пекин в июле 1971 года.
Я еще не встречал таких собеседников, которые были бы столь восприимчивы к никсоновскому стилю дипломатии, как китайские руководители. Как и Никсон, они считали традиционные вопросы повестки дня делом второстепенным, и их прежде всего заботило выяснение возможности сотрудничества на базе совпадающих интересов. Вот почему позднее одним из первых замечаний Мао, адресованных Никсону, было: «Маленьким вопросом является Тайвань; большим вопросом является весь мир».
Китайские руководители хотели получить заверения в том, что Америка не будет сотрудничать с Кремлем в деле реализации доктрины Брежнева; Никсон же желал знать, до какой степени Китай сможет сотрудничать с Америкой в противодействии советскому геополитическому наступлению. Цели каждой из сторон, по существу, отражали определенные концепции, хотя рано или поздно каждая из них должна была реализоваться в дипломатическую практику. Чувство общности интересов должно было родиться из убедительности представления каждой из сторон своего видения мира — задачи, для которой Никсон подходил лучше всего.
