По этим причинам ранние стадии китайско-американского диалога были сосредоточены на совмещении концепций и фундаментальных подходов. Мао Цзэдун, Чжоу Эньлай, а позднее и Дэн Сяопин — все они были выдающимися личностями. Мао Цзэдун был стратегом, способным видеть будущее, жестким, безжалостным, временами кровожадным революционером, Чжоу Эньлай был элегантным, очаровательным, блестящим администратором, а Дэн Сяопин — реформатором базисных убеждений. Все трое являлись воплощением общих традиций трудоемкого анализа и переработки опыта древнейшей страны на основе инстинктивного разграничения между чем-то перманентным и тактически обусловленным.
Их переговорный стиль разительно отличался от стиля советской стороны. Советские дипломаты почти никогда не обсуждают вопросы концептуального характера. Их тактикой является упор на проблему, интересующую Москву в данный конкретный момент, и они готовы биться за ее решение с собачьим упорством, рассчитанным не столько на то, чтобы убедить партнеров по переговорам, сколько на то, чтобы их вымотать. Настойчивость и горячность, с какими советские участники переговоров проводили в жизнь решения политбюро, отражали железную дисциплину и внутреннее давление в советской политике, превращая высокую политику в изнурительную мелочную торговлю. Квинтэссенцию подобного подхода к внешнеполитической дипломатической деятельности олицетворял Громыко.
Китайские руководители представляли собой в эмоциональном плане более безопасное сообщество. Их не столько интересовали тонкости формулировок, сколько установление обстановки доверия. На встрече Никсона с Мао китайский руководитель не тратил времени на заверения президента в том, что Китай не будет применять силу против Тайваня. «Мы можем обходиться без него (Тайваня) до поры до времени и займемся этим через 100 лет»[1019]. Мао не просил взаимности, сделав заявление, которого Америка ждала 20 лет.
Составляя проект Шанхайского коммюнике с Чжоу Эньлаем, я в какой-то момент попросил его снять в китайском проекте обидно звучащую фразу и предложил убрать что-нибудь в американском проекте, против чего мог бы возражать Чжоу. «Так мы никуда не продвинемся, — ответил мне Чжоу. — Если вы сумеете убедить меня, чем наша фраза обидна, я вам отдам ее и так».
Отношение Чжоу было проявлением не абстрактной доброй воли, а уверенного понимания долгосрочных приоритетов. В тот самый момент Китай нуждался в том, чтобы ему стали доверять; накапливание спорных вопросов было не в его интересах. Как полагал Мао, главную угрозу безопасности представлял собой Советский Союз: «В данный момент вопрос об агрессии со стороны Соединенных Штатов или агрессии со стороны Китая относительно невелик. …Вы хотите вывести кое-какие свои войска на свою территорию; наши за границу не направляются»[1020]. Другими словами, Китай не опасался Соединенных Штатов и даже в Индокитае; он не собирался бросать вызов жизненно важным американским интересам (независимо от того, что Соединенные Штаты собирались делать во Вьетнаме) и был в основном озабочен угрозами со стороны Советского Союза (и, как выяснилось позднее, со стороны Японии). Чтобы подчеркнуть важность для него глобального равновесия, Мао отбросил собственные антиимпериалистические заклинания, как «стрельбу из незаряженных пушек».
Концептуальный характер подхода облегчил наши первые встречи. В феврале 1972 года Никсон подписал Шанхайское коммюнике, которое стало дорожной картой китайско-американских отношений на последующее десятилетие. Коммюнике обладало беспрецедентной особенностью: более половины текста было посвящено констатации противоречий во взглядах обеих сторон по вопросам идеологии, международных отношений, Вьетнама и Тайваня. Странным образом перечень расхождений придавал большее значение темам, по которым обе стороны договорились. В них утверждалось, что:
«— прогресс в направлении нормализации отношений между Китаем и Соединенными Штатами служит интересам всех стран;
— обе стороны желают уменьшить опасность международного военного конфликта;
— ни одна из сторон не претендует на гегемонию в Азиатско-Тихоокеанском регионе, и каждая выступает против усилий любой другой страны или группы стран, направленных на установление такой гегемонии;
— ни одна из сторон не собирается вести переговоры от имени любой третьей стороны или заключать соглашения или договоренности с другими, направленные против других государств»[1021].
