После открытия Америки для Китая Советский Союз стоял перед проблемами на двух фронтах — со стороны НАТО на Западе и со стороны Китая на Востоке. В период, который, в других отношениях, был вершиной советской уверенности в себе и низкой точкой для Америки, администрации Никсона удалось изменить ситуацию. Она продолжала следить за тем, чтобы всеобщая война оставалась слишком рискованной для Советов. После сближения с Китаем советское давление, которое сохранялось ниже уровня всеобщей войны, стало точно так же слишком рискованным, поскольку потенциально могло ускорить страшное китайско-американское сближение. Как только Америка открылась Китаю, наилучшим выбором для Советского Союза стало, в свою очередь, стремление к ослаблению напряженности с Соединенными Штатами. Исходя из предпосылки относительно того, что он мог предложить Соединенным Штатам больше, чем Китай, Кремль представил себе, что сможет преуспеть в заманивании Америки в нечто вроде псевдосоюза, направленного против Китая, который Брежнев неуклюже предлагал Никсону как в 1973-м, так и в 1974 году[1022].
В своем новом подходе к внешней политике Америка вовсе не собиралась поддерживать более сильного против более слабого в какой-либо ситуации, связанной с балансом сил. Будучи страной с наибольшими физическими возможностями в плане нарушения мира, Советский Союз обретал бы стимул умерять существующие кризисы и не создавать новых, столкнувшись с противодействием на двух фронтах. А Китай, возможности которого позволяли нарушить баланс сил в Азии, сдерживался бы необходимостью сохранять добрую волю Америки в деле установления пределов советского авантюризма. И на этом фоне администрация Никсона пыталась бы решать практические вопросы с Советским Союзом, одновременно поддерживая диалог с Китаем о глобальных концепциях.
Хотя многие эксперты по Советскому Союзу предупреждали Никсона, что улучшение отношений с Китаем омрачит советско-американские отношения, случилось прямо противоположное. До моей секретной поездки в Китай Москва в течение года замораживала организацию встречи на высшем уровне между Брежневым и Никсоном. Посредством своего рода обратной увязки она пыталась поставить встречу на высшем уровне в зависимость от целого ряда условий. И вдруг, не прошло и месяца с моего визита в Пекин, как Кремль резко переменил свою позицию и пригласил Никсона в Москву. Ускорились все советско-американские переговоры, едва лишь советские руководители оставили попытки добиться односторонних уступок со стороны Америки.
Никсон был первым президентом со времен Теодора Рузвельта, проводившим американскую внешнюю политику в основном во имя национального интереса. Недостатком подобного подхода был слабый эмоциональный резонанс среди американского народа. Хотя Никсон часто говорил о структуре мира, структуры являются инструментами, которые сами по себе не вызывают отклик в сердцах и умах общественности, — особенно учитывая традиции исключительности Америки. И не всегда национальный интерес так самоочевиден, как подразумевают президентские ежегодные доклады по вопросам внешней политики. В отсутствие прочно установившейся традиции американские руководящие группы чувствуют себя не совсем спокойно в вопросе о концепции национального интереса, в отличие от, скажем, руководителей Великобритании, Франции или Китая. Даже при наличии наиболее оптимальных и спокойных обстоятельств потребовалась бы большая часть президентского срока для создания внешнеполитической традиции, основанной на подходе Никсона.
В течение своего первого срока пребывания на посту президента Никсон почти не имел возможности взять на себя такого рода просветительскую задачу, так как общество разрывалось из-за протестов и убеждения в том, что правительство Соединенных Штатов занимается одной лишь коммунистической угрозой. С самого начала второй президентский срок Никсона оказался под ударом «Уотергейта». Любой президент, которому грозит импичмент, вряд ли может быть воспринят как руководитель, старающийся предпринять усилия по переделке традиционного мышления.
Дело заключалось еще и в том, что Никсон и его соратники выдвинули подобный подход в такой форме, которая звучала резким диссонансом американским идеологическим традициям. За 20 лет до этого Джон Фостер Даллес облачил свои реалистичные расчеты в риторику исключительности; а 10 лет спустя Рональд Рейган двинул американскую общественность на поддержку внешнеполитической линии, которая в оперативных деталях не слишком сильно отличалась от линии Никсона, придав ей идеалистические формы. Поскольку Никсон занимал свой пост в эру Вьетнама, его дилемма заключалась в том, что риторика в стиле Даллеса — или, соответственно, Рейгана — подливала бы масло в огонь. Да и в более спокойные времена Никсон был слишком умным, чтобы взять на вооружение риторику в стиле Даллеса или Рейгана.
