Те же проблемы были затронуты в речи[1090] советского министра иностранных дел Эдуарда Шеварднадзе 25 июля 1988 года на встрече в советском Министерстве иностранных дел[1091]. Он перечислил такие советские ошибки, как афганская катастрофа, спор с Китаем, длительная недооценка Европейского сообщества, дорогостоящая гонка вооружений, уход в 1983–1984 годах с переговоров в Женеве по контролю над вооружениями, советское решение в принципе размещать ракеты СС-20. Ошибочной признавалась и советская оборонительная доктрина, согласно которой СССР обязан был быть столь же сильным, как и любая направленная против него потенциальная коалиция государств. Другими словами, Шеварднадзе скептически отнесся почти ко всему, что Советский Союз совершил за 25 лет. Это явилось открытым признанием того, что политика Запада имела прямое влияние на Советский Союз, так как, если бы демократические страны не налагали санкций за авантюризм, советская политика была бы названа успешной и не нуждалась бы в переоценке.
Конец холодной войны, являвшийся целью американской политики на протяжении восьми администраций обеих политических партий, весьма напоминал то, что Джордж Кеннан предсказывал в 1947 году. Независимо от степени уступчивости в политике Запада по отношению к Советскому Союзу, советской системе требовался призрак вечного внешнего врага, чтобы оправдать навязанные своему народу страдания и содержать вооруженные силы и аппарат безопасности, требуемые для сохранения власти. Когда под давлением совокупного отпора со стороны Запада, кульминацией которого явились годы президентства Рейгана, XXVII съезд партии сменил официальную доктрину сосуществования на взаимозависимость, исчез моральный базис для внутренних репрессий. Затем стало очевидно, как и предсказывал Кеннан, что Советский Союз, граждане которого были воспитаны в духе дисциплины и не могли мгновенно переключиться на компромисс и взаимные уступки, в одночасье превратится в «одно из самых слабых и наиболее вызывающих жалость национальных обществ»[1092].
Как отмечалось ранее, Кеннан в конечном счете пришел к убеждению, что его политика сдерживания была чересчур милитаризирована. Более точной оценкой было бы то, что, как всегда, Америка колебалась между чрезмерной опорой на военную стратегию и чрезмерной эмоциональной зависимостью от надежды на конверсию противника. Я также критиковал многие из отдельных политических действий, проводившихся во имя сдерживания. Тем не менее общее направление американской политики отличалось исключительной дальновидностью и оставалось исключительно осмысленным, несмотря на смену администраций и потрясающее разнообразие участвовавших в политике личностей.
Если бы Америка не организовала сопротивление тогда, когда уверенная в себе коммунистическая империя действовала, словно за ней будущее, и заставляла народы и руководителей во всем мире верить в то, что это, возможно, так и есть, то коммунистические партии, уже по отдельности самые сильные в послевоенной Европе, вероятно, смогли бы возобладать. Серию кризисов по поводу Берлина нельзя было бы выдержать, а их количество могло бы возрасти. Эксплуатируя американскую послевьетнамскую травму, Кремль направил силы своих верных сторонников в Африку, а собственные войска в Афганистан. Он мог бы вести себя еще напористей, если бы Америка не защитила глобальный баланс сил и не оказала помощи в восстановлении демократических обществ. То, что Америка не видела себя в роли одной из составляющих баланса сил, делало процесс более болезненным и сложным, но это же потребовало от американцев беспрецедентной самоотдачи и творческих способностей. Реальность ситуации не изменилась, и именно Америка сохранила глобальное равновесие сил и, следовательно, мир на земле.
Победа в холодной войне не была, конечно, достижением какой-то одной администрации. Она стала результатом наложения друг на друга 40 лет американских двухпартийных усилий и 70 лет коммунистического окостенения. Феномен Рейгана возник из случайного благоприятного сочетания личности с открывшимися перед ней возможностями: десятилетием ранее этот политик казался бы слишком воинственным, а десятилетием позже слишком однобоким. Комбинация идеологической боевитости, сплотившей вокруг него американскую общественность, и дипломатической гибкости, которую консерваторы не простили бы никакому другому президенту, была именно тем, что требовалось в период советской слабости и возникающего сомнения в правильности наших собственных действий.
