Некоторые из постколониальных стран являются примером еще одного любопытного феномена. Ведь у многих из них нынешние границы представляют собой административное решение, принятое ради удобства империалистических держав. Французская Африка, обладавшая весьма протяженной береговой линией, была расчленена на 17 административных единиц, каждая из которых ныне превратилась в государство. Бельгийская Африка — тогда называвшаяся Конго, а ныне Заиром — имела только очень узкий выход к морю, а потому управлялась как единое целое, хотя и занимала территорию, равную Западной Европе. При подобных обстоятельствах государство очень часто означает армию, которая и становится единственным «национальным» институтом. Когда происходит крушение подобного государства, гражданская война часто становится последствием этого. Если к таким нациям применять стандарты государственности XIX века или вильсоновские принципы самоопределения, радикальная и непредсказуемая переделка границ стала бы неизбежной. Для них альтернатива нынешнему территориальному статус-кво лежит в бесконечном и жестоком гражданском конфликте.
Наконец, существуют государства континентального типа, — которые, возможно, станут основными ячейками нового мирового порядка. Индийская нация, возникшая в результате британского колониального правления, объединяет многоязычие, многообразие религий и множество национальностей. Поскольку она более чувствительно реагирует на религиозные и идеологические течения в соседних государствах, чем европейские нации XIX века, разграничительная линия между внутренней и внешней политикой у нее совершенно другая и намного тоньше. Соответственно Китай является конгломератом различных языков, объединенных общей письменностью, культурой и историей. Такой могла бы стать Европа, если бы не религиозные войны XVII века, и такой она еще может оказаться, если Европейский союз оправдает чаяния своих сторонников. Точно так же и обе сверхдержавы периода холодной войны никогда не были государствами-нациями в европейском смысле. Америке удалось создать четко самобытную культуру на базе многоязычного национального состава; Советский Союз представлял собой империю, включавшую в себя множество национальностей. Его государства-преемники — особенно Российская Федерация — раздираемы, на момент написания этой книги, между дезинтеграцией и новой империализацией, точно так же, как это было с Габсбургской и Оттоманской империями в XIX веке.
Все это радикально меняет содержание, методику и, что важнее всего, широту охвата международных отношений. Вплоть до современного периода различные континенты действовали в основном в изоляции друг от друга. Невозможно было бы соразмерить мощь, к примеру, Франции и Китая, поскольку у этих двух стран не было средств коммуникации. Но как только технологические возможности расширились, будущее других континентов стало определяться «концертом» европейских держав. Ни один из предыдущих международных порядков не обладал крупными силовыми центрами, размещенными по всему земному шару. И никогда еще государственные деятели не были обязаны заниматься дипломатической деятельностью в такой обстановке, когда события воспринимаются мгновенно и одновременно как руководством, так и общественностью их стран.
На каких принципах может быть организован новый мировой порядок, исходя из роста количества государств и их возможности взаимодействия? С учетом сложности новой международной системы могут ли вильсонианские концепции типа «расширения демократии» служить в качестве главного руководства для американской внешней политики и в качестве замены стратегии сдерживания периода холодной войны? Безусловно, эти концепции не были ни безоговорочным успехом, ни безоговорочной неудачей. Некоторые из самых лучших поступков дипломатии XX века уходят своими корнями в идеализм Вудро Вильсона: «план Маршалла», смелое обязательство по сдерживанию коммунизма, защита свободы Западной Европы и даже злосчастная Лига Наций, а также более позднее ее воплощение — Организация Объединенных Наций.
