Ответ, по-видимому, заключается в том, что Сталин, вероятно, сам не знал, как далеко он готов будет зайти, чтобы ослабить напряженность в отношениях с Западом. Хотя он сделал предложения, которые демократии охотно бы приняли четырьмя годами ранее, поведение Сталина в промежуточный период не давало возможности подвергнуть испытанию его искренность, более того, оно делало его искренность ничего не значащей. Ибо независимо от конечных целей Сталина такого рода проверка вызвала бы серьезнейшие трения внутри Атлантического союза и тем самым сняла бы предпосылки, приведшие в первую очередь к разработке подобного предложения.
В любом случае этот мастер хитроумных расчетов пренебрег одним из решающих факторов: тем, что сам он смертен. Через год после того, как Сталин сделал это предложение, он уже лежал мертвый. Его преемники не проявили упорства и настойчивости в отношении переговоров всеобъемлющего характера, да и не обладали достаточной властью, чтобы делать уступки огромного масштаба, без чего о такого рода действиях не могло быть и речи. В итоге эта мирная инициатива осталась загадочным эпизодом, более всего демонстрирующим, насколько различной была исходная мотивировка поведения обеих сторон в период «холодной войны».
Исходя из предпосылки, что юридические обязательства создают свою собственную реальность, Америка ожидала от Сталина воплощения в жизнь Ялтинского и Потсдамского соглашений. Считая соглашения обязательными только в том случае, если они правильно отражают соотношение сил, Сталин предполагал: демократические страны будут настаивать на своих правах таким образом, что это даст ему возможность подсчитать риски и выгоды в случае выполнения договоренности. А в отсутствие этого Сталин бы тянул время, набирая как можно больше переговорных плюсов в ожидании конкретного шага со стороны демократических стран или того, что Сталин мог бы принять за конкретный шаг.
Казалось, этот момент наступил в начале 50-х годов. Соединенные Штаты разработали «план Маршалла» в 1947 году и ввели в действие организацию Северо-Атлантического пакта в 1949 году. Федеративная Республика Германия родилась на свет под эгидой Запада. Первоначальная реакция Сталина была, как обычно, жестокой: отсюда блокада Берлина, заговор в Чехословакии и согласие на вторжение в Южную Корею. Тем не менее Соединенным Штатам удалось шаг за шагом создать сферу влияния, охватывающую все передовые в промышленном отношении страны мира.
Со своей стороны, Сталин преуспел в сооружении пояса безопасности в Восточной Европе, однако это достижение равнялось распространению вширь собственной слабости. Мастер силовых расчетов обязан был понимать, и, вероятно, лучше, чем лидеры демократических стран, что он не добился истинной концентрации сил и что, с точки зрения равновесия, орбита сателлитов окажется каналом утечки советских ресурсов. В противоположность этому страны НАТО и Япония представляли собой обширный потенциал индустриальных резервов. Долгосрочные тенденции, столь любимые марксистскими аналитиками, благоприятствовали американской сфере влияния. С точки зрения «Realpolitik», империю Сталина охватила глубочайшая тревога.
Руководимая Америкой группировка во время Корейской войны, если можно так выразиться, отточила зубы и создала обширный военный потенциал. Сталин, похоже, отдавал себе отчет в том, что его вызов единству демократических стран рикошетом ударил по нему самому. Его безжалостная политика по отношению к Восточной Европе сплотила единство коалиции западных стран и обеспечила появление на горизонте перевооруженной Германии.
Гармоничный мир, бывший аксиоматическим порождением американского мышления военного времени, на деле превратился в два вооруженных лагеря, одержимых страхом, на поверку беспочвенным. Американские руководители усматривали в Корейской войне советскую стратегию хитрого вовлечения Америки в отдаленный азиатский конфликт для облегчения советского нападения на позиции союзников в Европе. Это являлось грандиозной переоценкой как советской мощи, так и способности Сталина на решительные действия. Ни на одном из этапов своей карьеры этот скрупулезный и трезвый аналитик не бросал на чашу весов всё сразу. В то же время Сталин воспринимал наращивание мощи Западом не как оборонительное мероприятие, каким оно и было, а как предлог для военного противостояния, чего он всегда опасался и чего настоятельно стремился избегнуть. Обе стороны, по существу, готовились к такому развороту событий, какой не отражал намерений ни одной из них, — к прямому полномасштабному конфликту военного характера.
