– Потому что я часто говорю тебе правду, – лукаво ответил он, – и потому что в твоем положении слишком сладкая ложь может оказаться смертельной. А что, если ты заблуждаешься? Что, если Седрик и Турмод хотят с тобой встретиться лишь затем, чтобы отобрать у тебя оружие и людей, а совсем не для того, чтобы стать твоими союзниками?
Авуаза подняла руку, хотя в глубине души ее мучили те же сомнения; она подняла руку, собираясь ударить Даниэля. Но не успела она коснуться его лица, как Аскульф оттащил ее в сторону. Может, это была его запоздалая месть за то, что она угрожала ему мечом, а может, он просто проявил таким образом свое нетерпение.
Женщина бросила на него удивленный взгляд.
– Сейчас не время терять самообладание. Ты держала себя в руках, когда мы были близки к поражению. Но скоро наступит наш день, и ты тем более должна сохранять спокойствие.
«Наш день, – эхом отдавалось у нее в голове. – Мой день. Его день».
Авуаза повернулась к брату Даниэлю, и теперь торжествующие нотки звучали уже в ее голосе.
– Турмод и Седрик пришли сюда не для того, чтобы грабить. В норманнских деревнях на побережье, на которые они совершили набеги, они не убивали людей, а заставляли их забыть христианскую веру. То же самое они хотят сделать во всей Нормандии. Может быть, им даже Ричарда удастся насильно обратить в веру предков, если он когда-нибудь вырвется из плена короля Людовика и вернется в Нормандию.
– А в чем твоя выгода? – спросил брат Даниэль. – Ричард-язычник не уступит тебе Бретань. Как, впрочем, и Турмод с Седриком.
Авуаза покачала головой:
– Без нас они не справятся. Они не знают местность, а я знаю. У них никого здесь нет, а у меня глубокие корни.
Женщина повернулась к Аскульфу:
– Ты должен найти Матильду. Сейчас это важнее, чем когда-либо.
– После смерти Мауры она не появлялась ни в Фекане, ни в Байе, – пробормотал он. – Наверное, она у Спроты.
– Тогда чего ты ждешь? Исполняй свой долг, а я исполню свой. Я встречусь с Седриком и Турмодом, посвящу их в свои планы и заключу с ними союз.
Аскульф сжал кулаки:
– В этот раз она от меня не уйдет.
В его глазах не было сомнения, только упрямство, и это радовало. Во взгляде брата Даниэля, напротив, по-прежнему читалось недоверие, поэтому Авуаза ушла, не удостоив монаха ни единым словом.
Тем не менее вскоре она встретила человека, омрачившего ее радость. Эрин, которая в последние годы все больше замыкалась в себе, почти не разговаривала с ней и больше всего хотела где-нибудь спрятаться, вдруг подошла к ней.
