Дитя огня полностью

– Я слышала, что Маура, дочь Кадхи, мертва, – печально сказала она.

Авуаза в ярости кивнула:

– И она это заслужила! Только не говори, что тебе ее жаль.

Эрин отпрянула. В отличие от брата Даниэля, Аскульфа и Деккура, иногда она испытывала страх перед Авуазой. И не скрывала этого. Но, в отличие от брата Даниэля, Аскульфа и Деккура, Эрин могла спорить с Авуазой даже во вред себе.

– Да, мне ее жаль, – решительно заявила она. – Мне всех жаль. Мауру, ее мать…

– Эту предательницу!

– И Матильду мне тоже жаль, – невозмутимо продолжала Эрин, – и тебя, и даже…

– Не смей произносить это имя!

– Ах, Авуаза, – вздохнула Эрин.

Она поняла, что говорить дальше не имеет смысла, и на ее лице застыло выражение бесконечной грусти.

«Я не хочу быть такой, – вдруг подумала Авуаза. – Пусть я буду свирепой, бессильной, растерянной, иногда отчаявшейся, но только не… грустной. Я слишком много грустила раньше».

– Я не могу отступить, – пробормотала она. – Просто не могу.

– Знаю, – произнесла Эрин и погрустнела еще больше.

Стоя на вершине холма, они окидывали взглядом Лан. Днем пригревало солнце, а теперь пронзительный холодный ветер гнал по небу облака. Он ломал слабые лозы в виноградниках, расположенных на холме, и стебли на коричневых лугах, где совсем недавно сошел снег. Крестьяне неустанно трудились в поле, не обращая внимания на небольшую группу путников. Здесь, возле главной дороги, соединяющей Санлис с Кельном, они привыкли встречать незнакомцев и не удивлялись, когда те почтительно замирали, впервые увидев город, который высокие стены превращали в неприступную крепость.

На некоторое время вниманием Матильды завладела эта римская крепостная стена. Потом девушка перевела взгляд на юг и посмотрела на монастырь Девы Марии. Матильда невольно прочитала короткую молитву. В этом монастыре, несомненно, чаще молились за Людовика, чем за маленького Ричарда, но все же было приятно осознавать, что рядом есть люди, далекие от государственных интриг, ведь в поклонении небесному, единственному истинному царю познается ничтожность судеб земных правителей.

Похожее чувство Матильда испытала, когда проезжала Реймс и видела церковь, где короновались франкские монархи. Этот город называли оплотом Франции, caput Franciae. Конечно, таких людей, как Матильда, там ненавидели, а таких, как Людовик и его жена Герберга, напротив, любили, но все же именно здесь постоянно укреплялась вера в то, что все короли подчиняются Господу. В отличие от преходящей власти людей, которую они по своему легкомыслию могут использовать во вред и потерять, Его власть вечна.

Матильда думала не только о молитвах, которые произносили монахини там, в долине, но и о тех, которые, возможно, именно сейчас обращала к небу Спрота. Она никогда не была набожной, но страх за сына полностью ее изменил. Когда Матильда покидала Питр, Спрота впервые в жизни ласково ее обняла.

– Если бы я могла поехать вместо тебя! – воскликнула она. – Как бы я хотела освободить своего сына и поставить на место проклятого короля и его жену!

Матильда высвободилась из ее объятий и указала на округлившийся живот Спроты:

– Это невозможно, а значит, за тебя это сделаю я.

Девушка села на лошадь. Она чувствовала на себе обжигающий взгляд Спроты, даже когда дом Эсперленка остался далеко позади.

Поездка в Лан прошла почти в полном молчании. Бернард и Бото вернулись в Руан, чтобы Людовик не усомнился в их преданности. Герцог Алансона, который усердно трудился над созданием плана, тоже вернулся в свой замок, чтобы в случае неудачи не попасть под подозрение. Осмонд поехал вперед, чтобы подготовить Ричарда, поэтому Матильда отправилась в долгий путь в сопровождении Арвида и двоих норманнских воинов. Путники ночевали на постоялых дворах или под открытым небом и теперь приближались к городским воротам Лана.